И теперь задыхающийся и истекающий кровью через повреждённое горло доктор Роек, привалившись растерзанной спиной к стене и склонившись немного набок, жалко щурился на меня усиленно слезящимся глазом, щедро заливаемым кровью из пустой соседней глазницы. Поскольку его левый глаз стекал в этот момент с моей ладони. Если я что-то соображаю в медицине, жить ему оставалось не более получаса. То, что я сотворил в бешенстве с его телом, его внутренними органами и наружными тканями, достойно внесения в Книгу Изуверств во первых строках. Нельзя будет назвать жизнью последние минуты его мучительной агонии. Единственное, что я могу для него сделать — отволочить его к Фогелю. И если тот при виде нынешних обломков бывшего пышущего здоровьем коллеги не упадёт в глубокий обморок, то вколет ему морфину или ещё чего. Это чтобы Франц мог сдохнуть, не оглашая окрестности дикими стонами. Протягиваю к нему руку:

— Камни, сволочь… Где камни?! — Удивительно, но я их не чувствую. Едва, к тому же, соображаю, что хриплю, как придушенный кабан. Голосовые связки, должно быть, только заканчивают восстановление. Может, я не могу нащупать «стороны» потому, что они мертвы? Мне дико хочется бить и бить его и без того еле живую тушу, превратить её в распластанный на снегу балык, непередаваемо кошмарно выглядящий и кричащий болью в хмурое ночное небо обломками костей, сиротливо торчащими сквозь месиво фаршу подобного мяса…

Тот мычит, как глухонемой, машет искалеченной рукой, «отгоняя» меня и стараясь отползти от моего оскаленного лица подальше, но падает набок, больше не имея на это сил. Видно, что он уже за той гранью страха и боли, за которой кончается понимание и адекватность. Вообще удивительно, как он не обделался от того, что ему пришлось от меня сейчас пережить и вынести. Сильная и упрямая натура, до последнего стоящая на своём. В другое время и при других обстоятельствах им, как бойцом, наверное, можно было бы гордиться…

Присаживаюсь возле него, захватив за растрескавшимися и порванными от ударов ушами пространство всклокоченной, помятой на ощупь головы, потерявшей шапку. Сдавливаю несильно. Но ему и этого усилия вполне хватает для того, чтобы снова заорать так, что с остатков крыши посыпались ручейки едва только уцепившегося за карнизы снега. Несмело подошедшие мужики взирают на происходящее с неподдельным ужасом.

— "Гордая вдова", храни Господи его разум, — почти одними губами произносит человек Карла. Я неприветливо кошусь на него, — его знания средневековых пыток стальным обручем на деревянном "ложе пристрастия", конечно, впечатляет, но мне нужны, мне крайне нужны «камни»…