Он помолчал некоторое время, тяжело дыша, и только желтые глаза с кошачьим зрачком светились в темноте.

— После этого терять мне было нечего, — спокойно продолжил Призрак, перестав изображать, что рассказывает о ком-то другом. — Ты не представляешь, как у нас тогда все было поставлено, моментально бы отловили. Ваши жизняки — детский лепет. До Войны все через банки данных проходило, и кому надо все про всех знали, вплоть до цвета носков. Даже искать никого не требуется, и так все ясно. За жену еще могли на тормозах спустить — сама виновата, обычно полиция не сильно озабочивалась расследованием убийств, совершенных в целях защиты чести семьи, а вот за мужика — нет. Так что я преспокойненько вышел из дома и отправился в комплекс. Мой начальник очень любил подчеркивать разницу в происхождении и рассуждать при всех о вреде образования для низших каст. Несколько лет я это терпел, а тут решил посетить его на прощанье. Очень он громко визжал, когда я ему в живот нож засадил, до сих пор с удовольствием вспоминаю. Прекрасное подтверждение теории, что садисты сами боль терпеть не умеют. Ну вот, и забрали меня крысы…

— Кто? — удивился Алексей. — Полиция?

— Они самые. А тебе что, никто не говорил, что есть и другие виды оборотней? — Он укоризненно покачал головой: — Ай-ай-ай… Серьезное упущение в твоем образовании. Впрочем, на равнинах они давно не водятся, да и не особо это интересно. Спросишь Разрезающую плоть. Из всего Совета пауков она наиболее нормальная, и не потому, что баба, просто думать еще не разучилась. Поэтому у нее только совещательный голос, а не решающий. У большинства, как за двести перевалит, мозги в плесневелый сыр превращаются. Лишь бы все шло, как прежде, а там трава не расти. — Призрак махнул рукой. Помолчал, раздумывая. — Подробности особо неинтересны, — продолжил он, — но пустили меня на опыты. Все лучше, чем на запасные органы. Хотя кому как. Некоторые желают закончить жизнь побыстрее, а тут есть шанс нарваться еще и на любителя помучить.

Алексей слушал и думал, что действительно не мешало бы ему восполнить пробелы в его знаниях про оборотней, тут Призрак прав. А тот тем временем продолжал:

— Я был первый выживший из перевертышей. Эти, — ядовито сказал он, — исследователи толком и не поняли, что сделали. Вышел вот такой Пан. Почему, захочешь — сам догадаешься. Вот они бегают вокруг меня, строят идиотские теории и переругиваются, кто первым доклад напишет. Новый вид, вишь, создали. Фиг поймешь, куда такого, как я, с пользой для государства приспособить, но ученые звания и награды непременно последуют. Я сам в похожих темах работал и прекрасно понимал, что проверяют и зачем. Очень быстро просек, что могу обмануть любой прибор. А через пару десятидневок научился сознательно изменяться. Ученых звать не стал, чтобы поделиться открытием, а разработал для себя целую систему проверки возможностей. Сидел в камере три метра на четыре и экспериментировал. Ненавижу с тех пор закрытые помещения, — со злостью сказал он. — А потом я ушел. Нехорошо так, с кровью. Против охранников ничего не имел, в отличие от жены с бывшим начальником, но другого выхода не было. А через несколько лет, на мое счастье, все грохнулось, и некому стало меня ловить. Вот живу и стараюсь не задумываться, насколько еще хватит. Тело — ерунда, мозг старый, как бы в один прекрасный момент не переклинило. Пока, — он сплюнул, — тьфу-тьфу, все нормально. Тебе это еще ни к чему, но мои уроки время от времени вспоминай. От ненужных воспоминаний надо избавляться. В абсолютной памяти есть свои недостатки. Объем мозга ограничен, и перегружать его ненужными вещами не стоит. Я теперь подробности старой жизни не всегда вспомнить могу. Такое впечатление, что всегда так жил. Жаль, не могу этих умников поблагодарить за прекрасно сделанную, хотя и совершенно случайно, работу. Они давно землю удобряют, а я все живу. И неплохо, надо сказать, живу.