Голубь оторвался от кусочка, прежде бывшего уголком чебурека, который расклевывал, и посмотрел своей бусинкой прямо в глаза Сашке.

— А я твою душу видел, — сказал этот взгляд, — и что?

— Кыш! — сказал Сашка.

Голубь улетел не сразу. Он смерил Сашку недоверчивым взглядом, дескать: «это ты мне?» А потом перевел бусинку на собаку. И только после этого, решив что-то свое, голубиное, подхватил клювом остаток чебурека и пошел на бреющем на ту сторону шоссе.

Воронков осмотрелся.

И немедленно почувствовал себя глупо.

Потому что оценил, как выглядит со стороны: темная улица освещена редкими фонарями. И под одним из фонарей, прислонясь спиной к столбу, сидит парень. А перед ним, опустив голову, стоит неопрятный, со спутанной шерстью колли.

Многоэтажки спального района вдали светятся окнами, напоминая допотопные перфокарты хаотичным расположением огней-дырок. На противоположной стороне улицы громоздятся старые трехэтажные дома с фигурными балконами. И в них тоже светятся окошки. Видны шторы. Далеко не везде они задернуты. В одном из окон даже виден был силуэт пожилой женщины, которая колдовала над чем-то то ли у плиты, то ли у кухонного стола.

В дальнем конце улицы появились фары автомобиля. Легковушка катилась медленно. Так ездит у нас только один вид транспорта: ментовоз.

— У, брат, пора валить отсюда, — сказал Сашка и кряхтя начал подниматься, — а то нас с тобой заметут.

Удивительно, но после всего пережитого и перевиданного страх перед блюстителем закона — бессмысленным и беспощадным в своем полном праве распоряжаться не обремененным никакими полномочиями и отдельными правами гражданином, — оказался настолько действен, что вдохнул в Воронкова силы. Да уж, родной мир снова заявил на своего блудного сына права.

Он поднялся и, стараясь не шататься, заспешил в темноту, дабы не пересекаться с неисповедимыми путями стражей правопорядка.

До улицы, дома, подъезда, градусника с лифтом Сашка добрел в полусне от усталости.

Надпись (та, что демонстрировала нестандартный взгляд на вещи и философский подход к окружающему) на стене лестничной площадки исчезла.

Вместо нее яркими маркерами, убористым почерком накаляканы были два варианта доказательства теоремы Пифагора. Одно из них Воронков помнил по учебнику математики для средней школы Киселева. В его поры учебнику, уже «устаревшему» и хождения в школах не имеющему, но известному всем, кто математику изучал настоящим образом, а не «от сих до сих». Второе же доказательство даже с первого взгляда выглядело экзотично. Автор привлекал метод полной математической индукции, а таким образом с Пифагором уже давно никто поступать не пытался, хотя бы потому, что теорема не является чем-то новым, уходящим одним концом в тьмы и тьмы непознанного. Уж скорее наоборот. Пифагоровы штаны, что на все стороны равны, стали каким-то кричащим общим местом в математике. И чтобы вот так к этим штанам и вдруг матиндукцию… Нет. Нестрого как-то.