— Не только ты, — поправился он. — Любой из вас. Хоть все. Сколько поместится на корабле. Представляешь, все мы — вместе — попробуем найти новое место для жизни, и, может быть, нам удастся начать все сначала…

— Извини, — перебил его Олег. — Я останусь. Останусь, потому что не могу по-другому. Если мы сейчас уйдем, нас могут посчитать предателями. Беглецами, которые бежали потому, что сами понимали, что неправы. Нам нужно остаться — для того чтобы хотя бы попытаться доказать, что все, что мы делали, мы делали правильно. Раз уж, — он грустно усмехнулся, — так и не удалось сохранить все в тайне.

— Ты будешь дальше воевать с нашими?

— Да, — твердо сказал снайпер. — Я буду. Все мы будем. С этим ничего уже не поделать.

— Я понимаю, — медленно сказал Флейтист. — По крайней мере, мне хочется верить, что понимаю. А знаешь… Мне ведь так и не удалось зайти к тебе в гости. Жаль.

— Может быть…

— Боюсь, что не может.

— Олег! — окликнул их Доцент. — Не тратьте время зря, не превращайте расставание в паршивую мелодраму! Особенно глупо все будет выглядеть, если этот чертов пароход так и не заведется.

Но чертов пароход все-таки завелся.

ЭПИЛОГ

ЭПИЛОГ

Хотя бледно-желтое солнце еще высоко висело в небе, казалось, что уже вечер. Набухшие снегом тучи клубились вокруг тусклого солнечного зрачка. Завывал пронзительный стылый ветер, гнавший по бескрайнему снежному полю вихрящуюся поземку. От голых, вздрагивающих под зябкими порывами ветра деревьев протянулись длинные синие тени.

Дверь одинокого дома, стоявшего на краю простирающейся до горизонта заснеженной равнины, со скрипом распахнулась. Наружу высунулась усатая крысиная морда, повернулась направо-налево. Усы недовольно топорщились, как будто их обладательнице страсть как не хотелось выходить в февральский мороз. Наконец крыса решилась выйти. Она заметно дрожала, несмотря на наброшенный на плечи старый тулуп. Добежав до поленницы, крыса споро нахватала охапку дров и, придерживая поленья подбородком, опрометью бросилась обратно, в спасительное тепло.

Внутри другая крыса приняла у первой дрова, отнесла их к печи. Сидевший на старой продавленной кровати, закутанный по самые глаза в одеяла Флейтист поощрительно кивнул. Обе крысы, явно обрадованные тем, что Флейтист, хоть и не издал ни слова, все же похвалил их, уселись на пол, рядом с десятком себе подобных. Все молчали. Никто не смел нарушить тишины, пока Учитель не разрешил говорить.

Флейтист негромко покашлял.

Слушатели терпеливо ждали. Все знали: он не любит, когда его торопят. Впрочем, многие из тех, что собрались послушать Учителя, пришли издалека. Что для них была минута-другая по сравнению с многодневной трудной дорогой?