«Не все тебе, Мухин, масленица», — мысленно приговаривал Тенников, доставая одноразовый школьный мобильник.
Александр Ложкин ИМБУНХЕ
ИМБУНХЕ
Судорога свела его обезображенное тело в сумеречной зоне — границе между вечной ночью и вечным днем.
То был экватор Чилоэ, та самая серая полоса, где солнце показывается из-за горизонта и глаза наконец начинают отвыкать от ночной мглы.
Земля сумерек — так зовут ее обитатели светлой стороны, не смеющие пересекать этот рубеж.
Земля рассвета — так назвал ее про себя Имбунхе.
Калека упал на бок и забился в конвульсиях на промерзшей земле, невольно обратившись лицом назад, к звездам. На блеклом, светлеющем небе тысячу глаз Кайкайвилу было почти не различить.
Имбунхе понял — владыка Кайкай теряет его из виду, и власть ночи над ним ослабевает. Этот приступ — последнее препятствие, что Беспощадный Змей мог ему учинить. Отчаянная попытка сохранить подданного.
Так уже бывало. Скоро пройдет.
— Ты думал, что я не смогу, владыка бестий, — тихо прошептал Имбунхе. — Ты думал, что я сломлен. О, божественная опрометчивость.
Он проделал огромный путь, и все, чем воспрепятствовал Кайкай, — лишь наслал на него судороги. Эхо тревожной песни Туэ было его спутником, но разве могло оно считаться препятствием?
Пронзительная песня черной птицы Туэ — предвестник несчастья. Ничего хуже произойти с Имбунхе уже не могло.
Имбунхе смог перевернуться на спину — настолько, насколько позволяли деформированные, изломанные штуки, которые у обычных чилотов называются ногами. Он смотрел в небо, пытаясь восстановить контроль над мышцами. Левая половина небосвода, что потемнее, пестрела еле заметными точками, а правая… чудесная, восхитительная правая половина была озарена светом Ока Тентенвилу, блаженным сиянием с вершин самых высоких гор, что слепило темного бога — и охраняло Имбунхе. Теперь.
Снова.
В темной дали завывала Туэ — как-то особенно неистово и печально.
Мысль о том, что великая Тентен принимает его назад, в свое лоно, наполнила Имбунхе ликованием.