Егор неожиданно декламирует:

— Сунул Грека руку в реку… Куда он ездит? Кого возит?

— Есть одна река, — уклончиво отвечает Браславский. — У нее много названий. Через нее и возит.

Странный разговор оборвался: Егору снилось другое. Не странное — страшное. До испарины на лбу, До впившихся в ладони ногтей. Он вскрикнул, комкая одеяло. Во сне, по стылому осеннему болоту, по самой непролазной топи летели, настигая жертву, призрачные всадники.

Во время завтрака, ковыряя вилкой яичницу, Егор наблюдал за Грекой. Кусок не лез в рот; Егор жевал и давился, давился и жевал, думая о предстоящей ночи.

— Соль. Перец. — Лысый пододвинул солонку с перечницей, неправильно истолковав плохой аппетит гостя. — Ты, парень, не стесняйся.

Грека, осунувшийся и молчаливый, наворачивал яичницу за обе щеки. Будь на тарелке бумага, съел бы и бумагу, не заметил. Неужели из-за меня? — подумалось Егору. Из-за ночного переполоха? Лысый поднялся и, пожелав всем приятного аппетита, вышел во двор. Грека даже головы не повернул, шкрябал вилкой, размазывая остатки желтка.

— Спасибо. Вкусно. — Егор отпихнул пересоленную, обсыпанную перцем яичницу. — Чаю бы.

— Из самовара налей, — подсказал Грека. — Вон там. Мне без сахара.

Егор принес дымящиеся кружки. Себе поменьше, хозяину побольше. Грека, обжигаясь, глотнул; взглянул на Егора: пристально.

— Выспался?

— Нет, — честно признался Егор.

— И я — нет.

— Всадники?.. — прокашлявшись, спросил Егор.

Грека кивнул.

— Мне снилась погоня, — прошептал Егор. — Болото, пустошь, луна. Синие огни в клубящемся тумане… И Браславский. Вальдемар Браславский, потомок Романа Старого. Последний из Яновских.

— Погоня, — бесцветно повторил Грека, — снилась мне. Тебе —. лишь ее отзвук, эхо.

Он сидел ровно, будто закаменев; в руках подрагивала согнутая вилка. Он точно боялся сломать что-нибудь, расколошматить посуду, разбить в щепу стол или табурет.

Эхо? Отзвук?! По стылому осеннему болоту, по самой непролазной топи… Егор судорожно вздохнул.

— Ты же сам… сам захотел.