Все равно песок на зубах хрустит. Сволочи.

— Что ты ко мне привязалась?! Могли бы — не могли бы! Ни черта мы не можем! — Я осторожно выглянул из ямы, но ничего интересного не увидел — елки стояли вплотную. Где-то рассыпал барабанные дроби дятел.

Чтоб ты гвоздем подавился. Дай же обстановку послушать!

— Надо сидеть тихо и не отсвечивать, — продолжал я. — Говорю же, мы им не нужны. Они инвайдеров ищут.

— Да знаю я! — Матрешка дернула плечиком.

— И что же ты знаешь?

— Война у нас тут. С инопланетными.

— У нас! У тебя, что ли, босоногая? Это у них война. А мы только под ногами путаемся. Вот чтоб не путались, нас по мере возможности и зачищают.

— Защищают? — глазищами хлопает.

— Да наоборот, дура! Защитят тебя! Так что мать родная не узнает.

Поняла, кажется. Озирается.

— И куда мы теперь?

Хороший вопрос. Своевременный. Дятел как раз притомился, умолк, и по лесу отчетливо так разнеслось: фр-р-р…

Дрон.

Отбегались…

— А что это там?

Опять этот шепоток Матрешкин! Прикончит он меня раньше бомбы!

— Нишкни! — губами шевелю. — Умри!

И вдруг вижу — не в лес она смотрит, а вниз, на дно ямы.

И там, на дне, песочек так, воронкой, проседает, проседает, будто подрывает его кто снизу. Потом — ух! Сразу целый пласт обрушился. И открывается под ним черный провал, широкий — на три моих брюха, и глубиной — в самую преисподнюю. Очень в нашем положении уютный провал…