— Жрите, что дают, — рассердился Егор.

От сарая за ним, а скорее за воробьями наблюдал рыжий хозяйский кот. Жмурился лениво, выпускал когти. Весь облик кота говорил: никуда не денетесь, воробушки. Понадобится — сцапаю и съем. Чирикайте до поры.

Из-за спины хмыкнули:

— Разборчивые, ишь ты. А припрет, солому за спасибо жрать станешь.

Егор не ответил. Не шелохнулся даже. Лишь пальцы стиснули край скамейки, побелев от напряжения.

— Дед сказывал, ели в войну-то. Лебеду там, кору. Птиц вон ловили.

Грека, устроившись на крыльце, строгал ножом кленовую чурочку. Во дворе под присмотром красавца-петуха квохтали куры. Мычала корова в хлеву: ее не погнали на пастбище, и корова жаловалась на судьбу.

— Я что, разборчивый?! — вспылил Егор.

— А то нет? — удивился Грека. — Русским же языком втолковываю: перевозить не возьмусь. Спрятать разве.

— Вот и спрячь!

Грека вздохнул:

— Чтоб как вчера? Каждый день — как вчера? Это ж никакого здоровья не хватит.

— Я заплатил.

— Мне твоя плата… — Грека чиркнул ребром ладони по горлу.

— Что?! — Егор взвился как ужаленный. — Ты!.. Да ты!..

— Сам виноват. Знаю.

За два с небольшим часа они успели поругаться и вновь помириться. Егор просил, умолял, требовал — тщетно, доводы расшибались горохом об стену. Грека долг признавал, но выполнять работу отказывался. Выйдя во двор — остыть после перепалки, как выразился Грека, гость и хозяин нашли себе занятие по душе: гость подкармливал воробьев, хозяин что-то мастерил. Время близилось к обеду. Припекало. По небу, не спасая от жары, ползли кучерявые облака; куры с петухом блаженствовали в тени; на улице фырчал трактор. Егор поерзал на скамейке, встал, опять сел — лицом к крыльцу. Доски нагрелись на солнцепеке, сидеть было неудобно.

— Если б не сон, перевез бы, и обошлось, — гнул свое Егор.

— Учуяли бы. Сразу. Без разницы, твой сон или мой.

— Сейчас день!