Зоотехник перехватил ее посередине и приготовился защищаться. Чужак. Своим ему никогда не стать. И не случись такое, так и жил бы весь век чужаком. Зато теперь получит председатель себе вместо старухи-свинарки крепкого и рослого работника. Алексей пообещал себе, что постарается изо всех сил, если они останутся там, за гробом, и не позволит председателю или кому бы то ни было другому позвать его снова на эту сторону.

Он отступал вдоль загороди, понимая, что перескочить не успеет. Шарахнулась из-под ноги чемпионка Советка, и стоящая за плечом брата почтариха Юрьевна скривилась, словно от боли или досады, и следующий шаг сделала чуть пошире, почти уравнявшись с братом.

– Стойте, – хотел крикнуть Жарков, но горло от страха и отчаяния отказалось подчиниться, и то, что должно было стать криком, выродилось в сиплый шепот, что эхом раздался в черепе.

– Стоим, – ответили ему десятки неслышных голосов.

Алексей покрепче перехватил слегу, бросив взгляд за спины наступающих на него сельчан. И увидел глаза. Десятки мертвых, пустых, направленных на него глаз. Они ждали приказа.

– Идите. Идите ко мне, – не пытаясь разжать сведенные челюсти, выкрикнул Жарков одной мыслью, невидимым метеором сверкнувшей над головами колхозников.

– Кто зовет? – прозвучали в его голове в унисон тихие, ровные, бесстрастные голоса.

– Я зову, – заставил себя прошептать Жарков.

Он смотрел не на наступающих сельчан, не на багровое лицо председателя с черным пятном, что медленно двигалось по шее к правому уху, не на пестрый платок Юрьевны. Он глядел над их головами и плечами туда, где, переломив о хребет надежды бесконечное мгновение сомнения, сделало первый шаг мертвое воинство.

Ирина Скидневская, Юлия Мальт Господин Хансен, который переплыл море, и его дети

Ирина Скидневская, Юлия Мальт

Господин Хансен, который переплыл море, и его дети

В Осло Камилла улетела самолетом, обратно решила вернуться поездом, хотела в который раз полюбоваться яркими снегами Хардангервидды под огромным синим небом.

Поезд выскочил из туннеля, серебро замерзшей речки на миг ослепило, а затем словно воздуха стало больше – от всего голубого и белого. Этот ландшафт никогда не наскучит, столько действа в этих безбрежных снегах. Облака, притворяясь сугробами, меняют до неузнаваемости знакомые долины; снятые ветром со скал завесы тончайшей снежной пудры сверкают над пропастями, а вон там, вдалеке, цепочка крошечных лыжников старательно чертит две параллельные линии через гигантское девственное плато. После Финсе мистерия гор набрала полную силу, но приближение к дому всколыхнуло мысли о Томасе, об их жизни вдвоем.