— Тебе нравится заставлять аудиторию шевелиться?

— Более того, я считаю это своим профессиональным долгом. С убаюкиванием аудитории прекрасно справляется телевидение.

— С октября по февраль в издательстве «Центрполиграф» вышли четыре книги твоего сериала «Свод Равновесия», из них три абсолютно новые. Не мог бы ты рассказать о них поподробнее?

— Признаться, цикл о Своде Равновесия чуть не загнал меня в могилу. Но в конце концов эксперименты по скрещиванию ужа и ежа — то есть мира фэнтези и тоталитарной идеи беспощадной магической спецслужбы — вроде бы увенчались некоторым успехом. Над первым «ужеежом», над «Люби и властвуй», я работал почти полтора года — засчитываю в этот период четыре редакции. «Ты победил» созрел чуть быстрее — за год. А «Боевая машина любви» и «Светлое время ночи» поместились в полтора года работы — правда, исключительно напряженной, иногда не оставалось времени покурить, норма выкуриваемого снизилась до двух пачек в день. Как ни странно, я заметил, что с каждым новым романом работать становилось все интересней. Может быть, потому, что я раз и навсегда отказался от сюжета «герой спасает мир, стоящий на грани катастрофы».

— Мне кажется, после «Люби и властвуй» твои произведения стали гораздо более ироничными.

— Еще Виктор Шкловский заметил, что ирония — это самый дешевый способ казаться умным.

— Да и герои претерпели некоторые трансформации…

— Да уж! Герои от книги к книге становились все более бессовестными. Персонажа бессовестнее чернокнижника Ларафа, центрального действующего лица «Боевой машины любви» и «Светлого времени ночи», я в жизни не создавал. То же можно сказать и о баронессе Зверде — по-моему, фэнтези-тусовка должна содрогнуться от отвращения и одновременно от восхищения при виде этого образа.

Все более амбивалентной становилась и мотивация главного героя, Эгина. В «Боевой машине любви», например, он бросается спасать своего друга и начальника только потому, что тот пообещал подарить ему собственную жену, как щенка какого-нибудь бассета. Критик Андрей Епанчин, помнится, писал, что Эгин тот еще «положительный герой». Епанчин вскрыл, так сказать, личину благовидности, под которой выступает этот вроде бы симпатичный парень, обозвав его коварным кагэбэшником. Я не буду с этим спорить — на херувима Эгин не похож ни внешне, ни внутренне. Как бы к этому ни относилась критика, я, как писатель, должен заметить, что чем шире диапазон добродетелей и пороков героя, тем интересней с ним работать. Ни абсолютные злодеи, ни абсолютные благодетели меня совершенно не интересуют. Мне не нравится работать с голыми концептами. Даже игра в камень-ножницы-бумага оказывается содержательнее такой работы.