Для самого Карабаева будущее детей – вовсе не тема для пиара. Хотя “попиарить” он тоже не дурак…

Вспомнилось ещё, как он привозил ко мне на тренировки своего сына, сам иногда оставался посмотреть. Вспомнил, как светлело его лицо, когда он наблюдал за вознёй ребятни. Как его Егорка подлетал к нему после тренировки, сияя от восторга, что-то тихо начинал рассказывать, оглядываясь на меня, как Карабаев внимательно слушал и тоже что-то тихо отвечал… Непохож он был тогда на себя. А может – наоборот, как раз и становился тогда самим собой, слетала с него привычная маска преуспевающего самодовольного дельца. Недолго возил он ко мне своего пацана, после той передачи пришлось ему семью спрятать где-то очень далеко…

Нет, не стану я его впутывать. Не тот случай. Ни к чему хорошему это не приведёт. У него и так врагов хоть отбавляй, если ещё и Есаула туда добавить… Я вспомнил мягкое, застенчивое лицо его Егора, представил, как воспримет этот пацан, совсем не похожий на распальцованное миллионерское чадо, известие о смерти отца. Любимого отца…

Не буду я Карабаева впутывать.

Если он вступит в игру, может начаться бойня. И не один Егор тогда услышит страшную весть.

Ладно, отбросили и забыли. Что-нибудь другое надо делать. Только вот что?

Попробую, пожалуй, за город выехать. Если выпустят, уйду в лес. В лесу им меня не взять. Лес – есть лес, и походил я по лесу в своё время очень немало, знаю, чего от него ждать, где и как он помочь сможет. Лес всегда мне помогал, вытянул даже тогда, когда моя любимая жена Маринка нашла себе другого мужа…

Я слегка прибавил газу. Машина бежала бодро и ровно. Казалось, что она рада, что на закате её дней с ней вдруг стали обращаться не как со старой умирающей клячей, а как с резвой и норовистой молодой кобылкой. Старалась машинка, отрабатывала хорошее отношение, доверие к себе. Спасибо, милая. Извини заранее, если что-то с тобой случится нехорошее. Машина в ответ на мои мысли успокаивающе гудела мотором.

Зря, всё зря. Не выпустят они меня в лес, ни за что не выпустят. Выедем из города – зажмут в тиски, прижмут к обочине… о дальнейшем думать грустно. В самом лучшем случае – расстреляют, когда буду выбираться из машины. Или прямо в машине расстреляют, если всё-таки не захотят рисковать брать живым.

Вдруг я почувствовал новый мощный толчок в нашем с Максимом канале, отчаянную попытку прорвать выставленный мной блок. Видимо, мальчишка как-то понял, что я не просто влип, что мне – хана, доживаю последние минуты. И ломанулся на помощь. Как тогда в Крыму. Сквозь все запоры. И едва не проломился, чертёнок, едва не снёс все мои двери вместе с косяками.