Карпенко наконец сообразил, что дело серьезное и перед президентом лучше говорить правду.

– Извини, Сергеич… – покаялся. – В сорок втором квартале видели, недалеко от солонцов…

– Ну давай, давай! – поторопил Ражный. – Не стесняйся.

– Это уже после обеда… Обратно идем – слышим, стрельба… Вроде где-то у мельницы. Крюка нарезали, хотели завернуть, глянуть, кто балуется. – Старший опасливо зыркнул исподлобья. – Смотрим, девка по просеке идет, из этих… из проституток. Которая с черным пояском на шее, тонула которая… Нам же тут, кроме водки, ничего не отломилось… А хочется попробовать… Настоящую московскую…

– Попробовали?

– Да нет, что ты, Сергеич! Не дала! Как кошка!.. Отпустили…

– Если она заявит попытку изнасилования, я вас прикрывать не буду, – заявил он, чувствуя крайнюю неприязнь к егерям. – Мотайте срок, идиоты!

Жесткость к рабам сейчас ему была полезной, и он считал так, пока не перестал обманывать себя, что решительность продиктована совершенно другой причиной: эти жлобы посмели тронуть девицу, которая нравилась ему.

Агошков замкнулся, отвел глаза в сторону, и по лицу его побежала жесткая серость решительности. Ражный поднял с земли карабины, повесил на свое плечо.

– С базы не уходить. Сидите и ждите своей участи.

Он вернулся к дому и на крыльце неожиданно увидел Молчуна: волчонок лежал, широко открыв пасть и вывалив язык – отпыхивался…

Коснувшись рукой загривка, он обнаружил на звереныше своеобразный ошейник – уже знакомую черную бархатную ленту, застегнутую под горлом…

– Где же ты нашел ее?

Молчун склонил голову, вслушался, затем потупился, будто прощения просил.

– Ладно, иди, – сказал Ражный, будто с человеком разговаривал. – И никогда не трогай людей. Никогда! Иначе придется пристрелить тебя. Ты же зверь, хоть и не жил со зверями. Понимаешь, ты мне не нужен.

Он еще ниже опустил голову и отвернулся, как наблудивший, виноватый, но все еще дерзкий подросток. Ражный примирительно потрепал его за холку.

– Не знаю, что с тобой делать… Знаешь что? Сведи меня к ней? – Он снял бархатную ленту с его шеи. – Покажи, где она?

Звереныш осторожно взял зубами и вытащил ленту у него из руки – отнял то, что было подарено ему.

– Пошли? – Вожак встал. – Веди!

Молчун крепче закусил ленту и, спрыгнув с крыльца, потрусил к калитке, выводящей на реку. Вырос он быстро и теперь больше напоминал не прибылого сеголетка, а молодого переярка, только худоват был, с тонкой шеей, большой головой и двигался вихляющейся, подростковой походкой.