– Мог бы, – усмехнулся Аристов. – Я возьму четверых пацанов, посмотрим в подвалах. А ты свяжись с казаками, пусть поторопятся. Тут ходов нарыто везде, кто-никто обязательно сейчас за окраину ползет… Арефьев, Голуб, Спалайкович, Хромов – ко мне!

Четверо кадетов радостно попрыгали со второго «рейтара»…

– Вот ведь елочки… – прошептал рыжий Арефьев, глядя над плечом капитана в поскуливающую полутьму подвала. Остальные кадеты молчали. Капитан, широко расставив ноги, смотрел на десяток голых или полуголых грязных детей – от совсем маленьких до 7–8-летних, – прижавшихся со всех сторон к женщине, которая с животным рычанием смотрела на витязей из-под спутанных косматых волос, стараясь обнять и закрыть собой всех детей… или детенышей?.. сразу.

Четверо кадетов родились уже в дни Безвременья и ничего не помнили и не могли помнить о прошлом мире. И повидали уже всякое. Но такого еще не видели. Да и сам капитан такого не видел уже года два – бандитские гнезда чистились все тщательней и тщательней, и северней 50-й параллели Россия обрела более-менее пристойный вид. Но тут…

Женщина продолжала рычать. И Аристов вдруг – как будто с лязгом распахнулось окно в мир кислотных цветов и ярких экранов – вспомнил ее лицо. Телепередача, и эта женщина – нет, девушка, почти девочка! – с другим, но узнаваемым даже сейчас лицом, надменным и глупым, говорит: «Но вы же не можете не понимать, что дети старят женщину…»