— Дом сновидящего, — ответил мужчина. — Здесь всегда жили мастера снов. И сто, и двести, и триста лет назад.

Он открыл дверь в просторную комнату, где не было ничего, кроме двух кресел, стоящих друг напротив друга, и низкой кушетки. Все, исключая мебель, было ослепительно-белым.

Тайгер на миг потерял ориентир. Казалось, пространство уплывает, размывая границу между низом и верхом. Пол переходил в стены, а те стекали на пол. И только три предмета из черного дерева цепляли взгляд.

Седые волосы сновидящего таяли на фоне снежных стен, черные зрачки приобретали свойства алмазного сверла, вбуравливаясь в глаза гостя.

— Ну давай проверим, что мне хотел сказать твой Фобетор.

Тайгер лег на кушетку и, чтобы избавиться от буйства белой пустоты, закрыл глаза. Он уснул и не видел снов. А когда пришел в себя, комната преобразилась. Под потолком открылся ряд окон, сквозь которые щедро лилось закатное солнце, раскрашивая безликую приемную живым оранжевым, красным и золотым.

— Ты — дэймос, — сказал ему сновидящий. Он сидел в кресле, вытянув ноги, и выглядел утомленным. — Танатос, если быть точным.

— Я не хочу это обсуждать, — жестко сказал ему юноша. — Я не хочу ничего об этом знать. Я пришел к тебе для того, чтобы ты научил меня.

— Чему ты хочешь, чтобы я тебя учил?

— Тому, что у меня должно получиться лучше всего, — неприятно улыбнулся Тайгер. — Убивать, ловить, выслеживать тех, кто этого заслуживает.

— Допустим, я соглашусь учить тебя. Но есть одна проблема…

— Все в порядке, — перебил его юноша. — Я уже со всем разобрался.

Он закатал рукав, демонстрируя последствия своей жесткой терапии.

Сновидящий подался вперед, прищурился, недоверчиво перевел взгляд на Тайгера.

— Ты сделал это… сам?

— Да, — ответил тот, застегивая пуговицу на манжете. — Когда понял, что не испытываю тех чувств, которые должны испытывать нормальные люди.

В тот день, когда юный дэймос осознал всю глубину своей социопатии, он пришел к Фобетору в легком недоумении.

— У меня проблема, — сказал он, едва очутившись в комнате без окон.

— Захотел убить кого-то? — повернул к нему лицо, перечеркнутое повязкой, узник.

— Нет. Я ничего не чувствую.