– Слушаю.

– Не знаю, где ты это записал, – сказал Угличин, по привычке переходя сразу к делу, – но наши утверждают, это не помехи. Откуда ты такую странную трескотню взял, а, Василь Сергеич? Неужели птица?

– У соседа в доме прослушку поставил, – думая о своем, пробормотал Ерохин. – Принимающую низкие частоты. Не помехи, говоришь…

– Василь Сергеич, ты там принял, что ли? – осведомился Угличин. – Какие еще низкие частоты?

Ерохин отключил телефон.

– В слуховом аппарате, – в пустоту сказал он.

Налетел ветер. Ерохин закрыл глаза, слушая, как шумят вокруг старые яблони, посаженные еще его дедом. На мгновение он словно растворился в окружающем его мире и ощутил, как зреют и наливаются на деревьях яблоки, как корни медленно переплетаются под землей, как шепчет и клонится за баней некошеная трава. Над головой сияла звезда. Мир был огромен и вечен, и следователь Ерохин был огромен и вечен, а может, мал и преходящ, – это совершенно не имело значения.

Что-то захрипело поблизости, и со щелчком включился динамик.

– А я на зоне был фартовым пацаном! – заорал певец. – Да, тля, фартовым, тля, фартовым, тля, пацанчиком!

Ерохин дернулся как от удара и широко открыл глаза.

За соседским забором загорланили, завопили, перекрикивая друг друга. Захлопали двери, кто-то выматерился от души, споткнувшись об порог.

– Вован, где бухло? – загнусавил женский голос.

– Я те чо, неясно сказал? Дура, блин.

– Да пошел ты!

– Сама пошла!

Ерохин с окаменевшим лицом отодвинулся в тень.

– Сукой буду, вискарь брали!

– В багажнике глянь.

– Я не понял, а чо с музоном?

– Веселухи хотца!