Он повел их в одну из комнат пентхауса.

– Прошу любить и жаловать – господин Максим Фаронов! – торжественно объявил сержант. – Только руками не трогать. Мне кажется, он ядовитый. Так что бейте ногами.

Ярко освещенная белая комната была заставлена разнообразной аппаратурой, компьютерами, микроскопами, какими-то насосами с пластмассовыми бачками и булькающими в них жидкостями, большими и малыми экранами с извивающимися разноцветными линиями и прочими атрибутами серьезной медицинской лаборатории. Также здесь находилась простая койка, застеленная белоснежной простыней, большой плоский телевизор на стене, круглый журнальный столик с парой увядших хризантем в приземистой вазе и раковина – как ни странно, не первой чистоты. На номер-люкс пентхауса это место мало походило.

Посередине стояло обычное инвалидное кресло, а в нем… Фаронов?! Пашка, стараясь в очередной раз уже точно ничему не удивляться, смотрел на жалкое, скрюченное тельце фактически без ног – на их месте виднелся только небольшой бугорок, прикрытый сине-зеленым клеенчатым фартуком. Странная, деформированная, очень маленькая голова Фаронова на тоненькой волосатой шее повернута немного вбок, возможно, парализована, почти безволосая, лишь пара жалких прядей, безвольно висящие руки – очень худые и в темных пятнах, на лбу глубокие вмятины, одного уха нет, нос раздвоен заметной щелью, на впалых щеках седая пятидневная щетина, изо рта капает слюна, по лбу течет пот, и в ужасе вращаются маленькие красные глазки, не останавливаясь ни на мгновение. К затылку Тунгуса подключен серебристый кабель, а в его бока вставлено множество трубочек большого жужжащего аппарата, находящегося рядом, – по ним циркулировали жидкости разных цветов. Неужто это и есть тот самый грозный Тунгус, повелитель полигона, а может быть, и всей Машины?! Что случилось с ним?!

– Ну, судя по описаниям Циммермана, это и есть настоящий Фаронов, – сказал капитан, отвечая на немой Пашкин вопрос и не скрывая своего отвращения к хозяину кресла. – Хотя, конечно, не исключено, что и…

– Да он это, он! – хмыкнул Сармат.

Тунгус скосил на него глазки. Его слабенькая голова шаталась и тряслась, как у новорожденного котенка.

– Чтоб ты сдох, мразь! – пропищал он тоненьким голоском и устало откинул голову на спинку кресла. Провод, выходящий из затылка, слабо звякнул экранированной оплеткой.

– Охо-хо! – растянулся в улыбке сержант. – Ты поговори еще у меня! Так, какую бы еще трубочку выдернуть… – Он подскочил к креслу и рванул одну из трубок, выходящих из бока Фаронова. Брызнула розоватая жидкость, и Тунгус забился в конвульсиях, закатив глаза.