Той ночью он опять завязал ей глаза. Попросил рассказывать ему об ощущениях, которые она испытывает. Тогда она стонала, захлебывалась, шептала, но все говорила, говорила, потому что знала: остановится она — остановится он, а этого она тогда просто не перенесла бы.

Клан все-таки нашел их — спустя два с небольшим года скитаний по необжитым, варварским и заброшенным планетам и прочему захолустью галактики. Ее убийцы не тронули. Проснувшись однажды утром, Алия обнаружила, что Густава рядом нет. На подушке лежала записка: «Мы вернем его. Жди».

Они действительно вернули его. Протезы Густав делать отказался, сказав, что культи для него что-то вроде фотоальбома — целый ворох воспоминаний.

— Знаешь, солнышко. — Он никогда не называл ее по имени, и за пять лет «солнышко» стало ее именем. — Твое восприятие этого мира, этой жизни — это зеркало. Кривое зеркало способно исказить и превратить в уродство любую красоту.

Став инвалидом, Густав начал пить по-черному. Так бывает сплошь и рядом. Никогда не позволял себе отпускать в сторону Алии колкости и тем более никогда не поднимал на нее руку — просто сидел в своем углу и молча спивался, уставившись в одну точку.

— У меня тогда были деньги, — просипел он однажды. — Я вполне мог заплатить им.

— И почему ты этого не сделал?!

— Слышал, что от них никто никогда не уходил. Стало интересно. Рискнул, — Густав засмеялся в изуродованный кулак. — Всегда любил ломать стереотипы, и однажды стереотип сломал меня. Приложил так, что почти расплющил.

— Почти?! — Алия почувствовала, как раздражение последних лет выплескивается наружу вместе с ядовитыми сгустками слов. Жалости в ней тогда было едва ли больше, чем у гремучей змеи. — Да ты посмотри на себя! Превратился в развалину. В беспозвоночное! Живешь прошлым, вместо того чтобы придумать, как выбраться из той помойной ямы, в которую превратилась наша жизнь! А я еще нянчусь с тобой, как с ребенком. Я любила другого Густава. С характером!

Он выслушал ее молча. Подъехал вплотную, долго смотрел в глаза. Она села рядом, заплакала, начала сбивчиво просить прощения, а он гладил ее по щекам изломанными искореженными пальцами, успокаивая. И когда всхлипы прекратились, а слезы были вытерты, он со всего размаху залепил ей пощечину. Развернулся и отъехал в свой угол.

Тогда она решила уйти от него во второй раз. Чемоданы собирать не стала — просто выскочила вон, что есть сил хлопнув дверью.

Когда она вышла из подъезда, он уже ждал ее снаружи. Раскинув руки, уткнувшись в асфальт. И без того покореженное тело вовсе превратилось в растоптанную злым ребенком нелюбимую куклу — брошенную и никому не нужную.