– Скажите… – весело говорю я.
– Да? – Подтекст: готова на что угодно.
– Где в Хавиланде шьют лучшие костюмы?
Разочарование, умеренное железной выдержкой. Подтекст: ты мой.
– У Ройса Аллена. Его ателье через дорогу. Как выберете костюм, загляните ко мне. – Она улыбается и хлопает ресницами. Клянусь, от них веет ветерком.
Пакет с логотипом Либби Ллойд – пропуск к величию. Моих жалких тряпок попросту не замечают рядом с золотой эмблемой на белом блестящем фоне. Я уже совершил покупку, я транжирю. У меня есть деньги. В респектабельном костюме я
Пять минут я слоняюсь по залу, разглядывая готовые костюмы и рубашки. Нервный продавец бегает за мной и кивает в ответ на любое неодобрительное хмыканье с моей стороны, пока я объясняю (хотя вся одежда здесь высочайшего качества), что костюм, пошитый на заказ, не идет ни в какое сравнение с готовым. Я примеряю рубашку. Выгляжу в ней как бог. Сдается, чуть маловата в подмышках… Да, определенно тянет. А какими нитками Ройс Аллен прострачивает швы? Грубоваты… Продавец заверяет меня, что нитки изготовлены из тончайших детских волос и мягчайшей шерсти ангорских кроликов. Я вздыхаю. Значит, дело в материи. Какая жалость. Нет-нет, хлопок очищают малые дети, которых заставляют каждый час мыть и увлажнять руки, чтобы сохранить нежность волокон. Конечно, они стирают пальцы в кровь, но благодаря строгой диете эта кровь содержит особые химикаты, придающие ткани восхитительную мягкость. Затем ее отстирывают минеральным моющим средством с алмазной крошкой и слюной девственниц – они сообщают готовой рубашке особый блеск и делают ее прочной, как броневой нейлон.
Я с прискорбием объясняю, что от этих разговоров у меня пересохло в горле. Теперь я намерен вернуться позже, через час или на следующей неделе, когда смочу слизистые оболочки. Вежливо отказываюсь продолжать беседу. Я так любезен, что почти груб. Я тактично покашливаю, давая понять, что меньше всего на свете мне бы хотелось напрягать свою многострадальную гортань, которая из-за бесконечных телефонных разговоров о судьбах миллионов причиняет мне страшные муки. Продавец зовет помощника (в ателье Ройса Аллена помощников пруд пруди; они носятся туда-сюда с образцами тканей, и время от времени из примерочных доносится голос самого Великого Портного: «Фредди! Будь любезен, покажи мистеру Кастерпрайсу ту голубую фланель, он хочет посмотреть, как она выглядит в сочетании с клеткой», и Фредди (или Том, или Филис, или Бетси) бегут на зов, опуская глаза, чтобы мистер Кастерпрайс не стеснялся своей частичной наготы), и мне подносят напитки. Я зависаю над дорогим скотчем, затем над арманьяком, но в конце концов останавливаю выбор на душистом кларете. Подношу бокал к носу и едва не теряю сознание. Вино пахнет старинными домами, дорогим деревом и темными тайнами, а еще ярким солнцем, бьющим сквозь ставни, и длинными порочными днями в кровати с балдахином. Это не вино, а целая жизнь, прямо в бокале. Я отпиваю. Огонь и фрукты омывают язык.