Она меня отпускает. Я ухожу.

Айк Термит валяется на диване в гостиной. Ма Любич потчует его тортом и каким-то мутным серым отваром, который готовит из травок на подоконнике, и у которого, как у меня, нет имени. Ее муж в саду, хоронит ниндзя. Ему помогает Артель мимов Матахакси – не знаю, хорошо это или плохо. Тоже иду помогать.

Трупы – мертвый груз. Ха-ха-ха. Старик Любич разработал технологию: он подкладывает доску под одно холодное плечо и толкает тело граблями. Мимы, вооруженные шестами и палками, тоже толкают. Трение между трупом и доской меньше трения между трупом и травой, так что тело никуда не девается, а доска заходит под него. Если оно начинает скользить, мимы его придерживают. Затем старик Любич пинками водружает его на доску. Наконец он прилаживает к доске колесики и тащит тележку к западному загону, приспособленному для утилизации ниндзя. Самое тяжелое (и, по-видимому, самое приятное) – запинать труп на доску. Я не хочу лишать старика Любича этого удовольствия, однако он видит, что мне срочно надо кого-нибудь пнуть, и великодушно отдает мне последнего ниндзя. Мы сбрасываем труп врага в яму, и я закидываю его землей. Потом сажусь на камень и вою. Без слез – лишь глухой рев отверженного сердца. Мимы стоят рядом и смущаются. Старик Любич кладет мне на плечо твердую руку, но от этого становится только хуже. Я не выдержу его одобрения – нет, не сейчас. Я поступил правильно, наперекор себе. Все вокруг такое яркое.

Он садится на корточки.

– Я должен был ее приютить, – говорит он и виновато отводит глаза.

Мне хочется ответить: нет ничего дурного в том, чтобы в странные времена укрыть у себя жену сына. Но вместо этого я издаю какой-то сухой звук. Видимо, старик Любич меня понимает. Мы сидим молча. Надеюсь, он больше ничего не скажет.

– Тебе сейчас нелегко, – говорит старик Любич. – Но ты все сделал правильно.

Против собственной воли. Я хотел быть злым и не смог. Это не одно и то же.

– Ты все сделал правильно, – повторяет старик Любич. Мы сидим. Он смотрит прямо перед собой, видя впереди что-то свое, личное и очень далекое.

– Ты на него похож, – говорит он.

На Гонзо?

– Нет, – качает головой старик Любич. – Не на Гонзо. – Голос у него надламывается.

Мимы шеренгой вышли из сада, и мы остались одни. Я не смотрю на старика – боюсь, не вынесу его слез.

– Не на Гонзо, – говорит он, встает и уходит.

Тут что-то происходит с моим ртом. Он перекашивается и открывается, в глазах вода, в горле и в животе какие-то низкие, болезненные шумы.

Странные тонкие руки обвивают мои плечи. Они сильные и теплые. Меня согревают черные полы театрального плаща. Доктор Андромас. Руки раскачивают меня из стороны в сторону, ладонь в перчатке гладит волосы, и я прижимаюсь лицом к странной голове в летных очках. Доктор Андромас на ощупь довольно бугорчатый, зато очень мягкий и податливый. Ах да. Товарищ Корова – это он. Знает толк в объятиях. Но почему вы плакали надо мной, доктор? Или вы плачете над всеми пациентами?