Она отходит, ругается как базарная баба и тащит меня к «Магии Андромаса», припаркованной под деревом. Я падаю на пассажирское сиденье, и мы уезжаем прочь. Элизабет поворачивается ко мне.

– Идиот! – яростно повторяет она. Но таким тоном, будто я сделал что-то правильное.

«Магия Андромаса» ни быстра, ни неприметна, однако нас, по-видимому, никто не ищет. Гумберт Пистл сбросил меня с обрыва и вернулся на пирушку. Никто меня не потерял, кроме, быть может, Бадди Кина. Элизабет Сомс везет нас по извилистым ночным улицам Хавиланда. Для порядка она нацепила обратно усы (на редкость неправдоподобные, как я теперь понимаю) и цилиндр. Я пригнулся и стараюсь быть похожим на реквизит. Мне было бы неудобно, если бы несколько минут назад меня не попытались убить Железным Кулаком. Наконец Элизабет сворачивает в какой-то подземный гараж и за руку ведет меня по сырому туннелю, затем по лестнице наверх, где из нескольких голубятен устроено некое подобие жилища. Все это наталкивает меня на мысль, что нам есть о чем поговорить.

– Да, – говорит Элизабет, – есть. – Но ничего не говорит.

Она прислоняется к стене голубятни (это голубятня № 3, служащая ей гостиной: на полу пара матрасов и подушек, электрический камин с проводом, подсоединенным к сети прямо у нас под ногами, несколько картин на стенах) и смотрит на меня.

– Я спятила, – наконец произносит она. – Дошла до ручки. Ты – это не ты. И одновременно ты.

Что ж, понимаю ее чувства. Элизабет трясет головой, усаживает меня рядом с собой и хватается за меня, как за последний обломок затонувшего корабля. Я глажу ее между лопатками. Чешу спинку. Она ерзает, подставляя другой участок спины, а потом мы замираем, потому что все встало на свои места, и пусть так будет подольше. В наших воспоминаниях так-тикают напольные часы.

– Я скучала, – благоразумно сообщает она моей груди.

Я не представляю что и думать: я-то знаю Элизабет, но откуда она может знать меня? Вдруг она спутала меня с другим человеком, каким-нибудь кузеном Гонзо, и мой прыжок из пасти смерти в сладкие мягкие губы избавления был нечаянной ошибкой? Такую кто угодно мог допустить. Элизабет не виновата, однако надо уладить это недоразумение, пока не последовали новые поцелуи или иные действия, могущие осложнить и без того замысловатую ситуацию. Я осторожно говорю ей об этом, и она заглядывает мне в глаза.

– Да, – наконец произносит Элизабет, – это действительно ты. – И начинает свой рассказ.

Элизабет Сомс родилась в семье Эссапшен и Эвандра Сомса в год Крысы по восточному календарю (это я уже знал, но, прежде чем я успеваю сделать замечание, какая-то маленькая часть меня сознает, что многие известные мне факты оказались неправдой, и лучше помалкивать, если я хочу дослушать историю до конца и еще пообниматься, а обниматься ужасно приятно – во многом потому, что для Элизабет это так же важно, как для меня) и была единственным ребенком. Ей нравилось прыгать через скакалку и строить песочные замки, но она редко бывала в песочнице на детской площадке местного парка, потому что Эвандр Сомс был против любых форм насилия, а один мальчик в песочнице играл в войну – странную, надуманную игру с постоянно усложняющимися правилами, изобретенную его старшим братом. Эвандр Сомс писал жалобы в местные органы власти, прося запретить такое поведение на детской площадке, но ничего не добился и решил действовать изнутри. Строгий запрет на игры в песочнице имел силу до самой смерти Эвандра. Его жена изыскивала другие места, где Элизабет могла бы играть в песочек (на пляже или во дворах друзей) и общаться со сверстниками (последнему изрядно мешала занимаемая Эссампшен должность директрисы – тяжкое бремя для ее дочери, не меньшее, чем быть отпрыском чумных родителей).