Улыбка растянулась на лице библиотекаря, и он не заставил себя долго ждать.

Лех тем временем вошел в «Союз», который готовился к отстыковке, и подсел к иллюминатору. Поляк достал спутниковый телефон и начал набирать сообщение: «Миссия завершена. Проверил все книги, пока библиотекарь выходил. Кристаллов не обнаружил. В самый последний момент за спиной оказался этот американец, но он не успел помешать».

С чувством выполненного долга он нажал на кнопку «отправить», и его слова полетели радиоволнами на геостационарную орбиту, чтобы вернуться оттуда на Землю к начальникам поляка. Через пару минут пришел ответ: «Отлично. Космическую миссию закрываем. Говорят, тотовцы готовятся открыть библиотеку на Южном полюсе, на станции «Амундсен-Скотт». Будь готов!»

Лех несколько раз перечитал сообщение, не веря своим глазам.

Потом он тяжело вздохнул и закрыл глаза.

Мария Пономарева Другие идут

Мария Пономарева

Другие идут

– Собрание сочинений Ленина, – прошептала ба и умерла. Перегорела, как лампочка – цок – и все, погасла. Рука еще теплая, но ба уже далеко.

– Дядь… Дядь Сань! – крикнул я, и он услышал; хлопнула кухонная дверь, страшно, будто гром ударил. Эхом отозвалась калитка, с улицы донесся голос матери:

– У нее сердце!

Запахло солярой и навозом, навозом – с телятника, солярой – от дядьки.

– Ты, Лелик, иди, – сказал он, – ща орать будет.

Мать глядела мимо. Я поздоровался с Яной Яновной, деревенской медсестрой, и вышел на крыльцо, в сумерки. Дышать стало легче. От земли пекло, но на Пустошь уже опустилась ночь – прозрачная и холодная, как колодезная вода.

Следом на улицу выбежал Лем. Ему в этом году исполнилось пятнадцать лет, мне тоже; он был старый толстый кот, а меня все еще звали Леликом.

– Мя, – сказал он и уставился в небо. Там что-то летело в сторону космодрома, мигая и посвистывая. Луна висела низко – бледная, вот-вот растает. С речки Емцы полз туман, густой и грязный, минуя овраги, глотая кусты и заборы, путался в траве, но полз, упрямо, будто кого-то искал.

Стрекотали кузнечики, одинокой звездой у сельпо горел фонарь.

Завыла мать, Лем испугался, дернул в кусты. Мне тоже захотелось – но не в кусты, а на Марс.

Когда мать, наконец, умолкла, а следом – окрестные псы, я услышал бряканье посуды. Возвращаться в дом не хотелось, и я заглянул в окно.

На кухне хозяйничал дядь Саня, искал заначку. Глаза пустые, руки дрожат, лицо будто маска, и рубец на виске, обычно белый, покраснел.