Я фыркнул.

– Эй, ты что?

В круг влез Шнайдер.

– Ну-ка, ну-ка… я тоже слышал. Помнишь, что сказала Квел? "Плюнь в деспотичного бога, что путает веру и счет… " Кажется, так?

– Не хрен мешать кемпистов и тех, кому по душе идеи Квел, – вмешался Оле Хансен. Он сидел, привалившись к поручню, и держал в одной руке мундштук. И ехидно произнес, протянув его в мою сторону:

– Правда, Ковач?

– Это вопрос. Кемп у Квел украл… Многое заимствовано.

Взяв мундштук, я втянул дым, держа сигарету в другой руке. Дым приятно наполнил легкие, словно облепив изнутри прохладной простыней. После сигары его действие казалось мягким, хотя вовсе не таким вкрадчивым, как тогда, на Гаерлейне-20. Наконец внутри прошла резкая волна, а грудную клетку пронизал ледяной ветер. Закашлявшись, я ткнул сигарой в сторону Шнайдера:

– Дерьмом воняет твоя цитата. Неоквеллистский бред. По-моему, стишата просто сфабрикованы.

Слова произвели вялый эффект.

– О-о… хватит…

– Что?

– Боже, да это были ее слова, сказанные на смертном одре…

– Шнайдер, она не умирала!

– Умирала, не умирала… это действительно вопрос веры, – иронически заметил Депре.

Все снова засмеялись. Еще разок затянувшись, я передал мундштук нашему записному убийце.

– Ладно, слушайте, – сказал я. – О ее смерти достоверно не известно. Да, она исчезла. Но нельзя говорить "на смертном одре", если не было никакого смертного одра.

– Назови это прощальной речью.

– Назови это хренотенью.

Пошатываясь, я встал на ноги.