– Ты это к чему?

Покачав головой, честно сказал:

– Однажды, лет примерно через сто пятьдесят, ты вспомнишь наш разговор. Когда окажешься в моем положении.

– Ах да, старичок, конечно…

Снова покачав головой, я не сумел прогнать с лица улыбку.

– Все ты знаешь…

– Ладно тебе. Я с одиннадцати лет в твоем положении.

– Надо же! Целое десятилетие.

Едва усмехнувшись, Крюиксхэнк уставилась вниз, на черную поверхность воды и на отражавшиеся в ней звезды.

– Ковач, мне уже двадцать два.

Что-то в ее голосе никак не вязалось с улыбкой.

– У меня пять лет выслуги, из них три – в тактическом резерве. Нас призывали во флот, а по распределению я была девятой из выпуска. Учти: из восьмидесяти курсантов. А по боевой подготовке – вообще шла седьмой. Капрала дали в девятнадцать, а сержанта – в двадцать один.

– Убита – в двадцать два.

Я резковато произнес последние слова, и Крюиксхэнк тяжело вздохнула:

– Да, мужик, настроение у тебя дерьмовое. Да, умерла в двадцать два. А теперь снова хожу и воюю, как все. Как все, здесь присутствующие. Ковач, я плохая… очень плохая девочка. Оставь свой тон. Я не младшая сестра.

Мои брови медленно поползли вверх. Потому, наверное, что она была близка к истине. Как никогда и как никто.

– Что ты такое сказала… Плохая девочка?

– Да… Говорю и вижу, как ты смотришь, – выдохнув струю дыма в направлении берега, она стряхнула пепел в воду. – А что ты говорил, старичок? Успеем ли, пока нас не вырубила радиация? Как оцениваешь момент?

В голове мелькнули воспоминания совсем о другом пляже и о склонивших свои стволы пальмах. О стволах, похожих на шеи динозавров. И еще воспоминание – о Тане Вордени, скользящей в воде на моих коленях.

– Крюиксхэнк, честно говоря, не знаю. Думаю, не время и не место.