Его слова прозвучали так, как будто относились не к Александру, а к нему самому. Это совершенно не соответствовало общему настроению нашего разговора, и я ответил, рассердившись:

– Да я видел этого человека всего один раз! А до этого всю жизнь думал, что мой отец – Виктор. Так что вряд ли буду плакать в тот день, когда мой близкий человек, – я специально сделал издевательское ударение на слово «близкий», – исчезнет.

– Ты не любишь его?

– Нет, – со злостью на самого себя отрезал я. – Я не умею любить, понятно? Не умею. Я чувствую всё, что угодно, кроме любви. Наверно, я должен был бы любить и Виктора, и папу, и… тебя.

Вместо того чтобы рассмеяться в ответ на моё признание, Натаниэль сказал задумчиво:

– Дофамин, серотонин, окситоцин. Парочка бензольных колец. Вот тебе и вся человеческая любовь. Особо не к чему стремиться. Чувства, синтезированные в пробирке, – он произнёс это безумно печально, вдруг превратившись из подростка с сияющими глазами во взрослого человека, прожившего большую часть своей жизни. – Но ты другой. Ты выше обыкновенных привязанностей и бесконечной химии в голове.

Я с удивлением слушал его философские рассуждения обо мне, удивляясь, откуда только у Натаниэля появляются такие мысли. Я сказал ему, что я – бездушный ребёнок, не умеющий любить, а он возвел меня в ранг великого существа.

– Ну а ты-то сам кого-нибудь любишь? – издевательским тоном уточнил я.

– Да, наверно. У меня даже есть девушка. Настя… то есть… эээ, Ника.

Слова Натаниэля прозвучали настолько неуверенно, что мне вдруг ужасно захотелось спросить, помнит ли он моё имя.

– Честно, мы виделись с Никой всего несколько раз. Я её не очень хорошо знаю, а она не знает, кто такие Александр Македонский и Лермонтов, – Натаниэль посмотрел на меня, будто проверяя, знаю ли я. – Она вообще странная…

– Что, мысли читать умеет? – мрачно поинтересовался я.

– Сомневаюсь. Иногда сомневаюсь, что она вообще умеет читать.

– И ты говорил ей, что любишь?

– Нет, только сердечки пару раз присылал. – Натаниэль улыбнулся и добавил язвительно: – Зелёные сердечки.

– Ну, это не считается. Всё равно что знаками препинания признаваться в любви. Только слова имеют значение.

– А на другом языке считается? – хитро спросил Натаниэль и, когда я кивнул в ответ, произнёс совершенно по-детски: – А ты ведь однажды сказал, что любишь меня. Помнишь, на латинском языке.

– На латинском я люблю весь мир, – я невольно усмехнулся.

– Как ты думаешь, – он немного посерьёзнел, внезапно переводя тему. – Всё предрешено или наш выбор определяет будущее?