Только не знаешь, проснулась ли на самом деле.

Костя опустился на четвереньки и заполз в палатку.

– Мирослава, я не могу с ней… – пожаловался он. – Я пытался, но не могу, и всё! Она тянет меня, понимаешь? Как пойманную рыбу. Ослабит леску, даст передышку… и сно-о-ова…

Его роман с Кошарочкой развивался непросто, но сочувствия не вызывал. Шиловский никогда не искал лёгких путей. Всему – отношениям в том числе – следовало бурлить и пениться. Подружка выискалась под стать, и будь она другой, он зачах бы со скуки.

– Встань, попрыгай, и всё пройдёт, – посоветовала Мира. – В первый раз, что ли?

Ответом был беззвучный смех.

– Во-первых, тебе не понять! Ты же не… – Внезапная мысль оборвала бессвязные излияния. – Нет… Ты же ничего, кроме моря, не видишь! Если кто и поймёт, то ты… Она как море, ясно? Не знаешь, что выкинет. А не знаешь – не приготовишься. Подумаешь одно, а она – р-р-раз! – и всё вверх тормашками…

Утомлённый Шиловский отвернулся, обнял надувную подушку начальницы и тотчас уснул.

Ощущая на губах горячую влагу, Мира с фонарём наперевес выбралась наружу.

– У меня в палатке Костя, – растолкав коллег, сказала она.

– А что он та-а-ам?..

– Он там спит.

– Напился, друг сердечный? – Зыкин спросонья был сама доброта.

– Перегара нет… – забывшись, Мира зевнула и прижала пальцы к губам. – Но от этой своей любови он вот-вот окочурится. И хорошо, если нас рикошетом не зацепит. Сань, твоё дежурство следующее? Присмотри за ним. Утром решим, что делать.

– Выгнать, эт самое, и вся недолга…

– Ща-а-ас! – зевнув, Тихонов потянул из-под головы белую футболку, опрокинул на неё стакан кофе, разглядел пятно и заворчал: – Шеф не выгонит. Они с Костяем пра-а-айсы на «ГНОМов»[11] сма-а-атрели…

Повесив футболку на плечо, он влез в сандалеты и ушёл, звеня пряжками.

«Утро вечера мудренее», – подумала Мира, устраиваясь на кухонном лежаке. Сон к ней не торопился. Стоило смежить веки, как мерещилось, что кто-то бродит по лагерю, выжидая момент, чтобы подкрасться и…

В третий раз открыв глаза от этой чертовщины – и, само собой, никого не увидев – Волчица вспомнила про отчёт. Ноут, однако, остался в палатке, а лицезреть Шиловского не тянуло. Будущее «Посейдона», мать его каракатица, жемчуг перед свиньями…

Жемчужина! Миру словно подбросило.