Аня вскакивает. В глазах ее стремительно вспыхивает испуг.

— Разделю боль, — говорю я.

— Это моя боль!

— Кажется, ее становится слишком много.

— Что ты понимаешь! Ты же отнимаешь у людей не только боль, но еще и память! Это взаимозависимые вещи. Боль, любовь, память. И я не хочу каждый раз бегать к фотоальбому, чтобы вспомнить, каким был наш сын. Ты помнишь его лицо?

— Помню, — вру я.

Я помню лишь челку, непослушную, ценой многих мальчишеских усилий и выкраденных у матери щипцов загибающуюся вверх. Ни глаз, ни носа, ни подбородка. Поэтому Максим, возможно, никогда и не оборачивается в моих снах.

— Ничего ты не помнишь!

— Ань.

— Жри! — кричит Аня из комнаты.

Суп горчит от такого пожелания.

С минуту я сижу, разглядывая кубики картофеля под горячей, в золотистых пятнышках жира, поверхностью, потом отодвигаю тарелку.

— Спасибо, я сыт.

Взгляд в комнату — Аня с каменным лицом уставилась в телевизор. Там что-то обсуждают, кривляясь за маленькими трибунами. Не люблю смотреть ток-шоу, картинка не дает разглядеть, у кого что болит.

— Пока.

Я прикрываю за собой дверь.

До шести вечера я принимаю людей в городской поликлинике, в кабинете терапевта. За ширмой — эмалированный тазик и раковина. Сливать воду приходится четыре раза. Молодая девчонка, проходящая интернатуру в педиатрическом отделении и напросившаяся в ассистентки, помогает с рукавами и заполнением медицинских карт. Ее зовут то ли Вера, то ли Вика.

— Юрий Алексеевич, говорят, вы один из первых, кто по эмпатической программе минздрава прошел. Это правда?

Вера-Вика уважительно хлопает большими глазами.

— Нет, — качаю головой я, — я из второй очереди.