Я смотрю на Аню.

— Это больно, — говорю я.

Гостья смеется, потом резко обрывает свой смех.

— Вы ничего не знаете о боли!

— Юра, — говорит Аня.

— Все в порядке, — отвечаю я. — Ирина, положите руки на стол. Правую ладонью вверх, левую приподнимите и держите ладонью вниз.

— Так?

— Да.

Аня встает у меня за спиной. Я кладу свою левую под ладонь Ирины Владимировны.

— Не спешите опускать. Делать нужно одновременно, — я вдыхаю воздух носом. — Левой на правую. По счету. Раз. Два. Три.

Боль.

Боль густа и разрушительна. Шторм и буря. Меня бьет и переворачивает. Меня кидает на скалы и уносит на дно.

Бум-м! — в осколки.

Оленька, давай ложку за маму. А теперь за бабушку. А за папу мы не будем, чтоб ему провалиться. Платье какое красивое. Хочешь такое? Ты будешь у меня принцесса. Все девочки хотят быть принцессами. А я хочу быть птичкой. Куда? Куда? Ох, ты меня напугала! Ты хочешь выпасть из окна? Мама тебя очень-очень любит.

Темно-карие детские глаза смотрят в меня.

Я вдруг понимаю, что иногда в жизни происходит то, что невозможно остановить, предотвратить, исправить.

Бог знает, почему Максим и Ольга забираются на крышу дома и прыгают вниз. Нет ответа. Не будет. Судьба. Можно долго обвинять друг друга, можно терзать себя, каждый раз во сне вываливаясь к ним, стоящим на ограждении, за мгновение до падения, только все уже случилось. Дети-чайки улетели, ушли.

Аня прыскает водой мне в лицо.

Я моргаю. Я вижу стол и стены. Ирина Владимировна, словно неживая, белая, сидит напротив. Куда-то пропали огонь и дым.

— Ирина.