— Намечается интим? С этой тварью?

— А вдруг — сеанс?

— Скорее она воткнет тебе нож в живот.

— Но зачем-то она пришла!

— Нет уж, я буду с тобой, — решительно говорит Аня.

Мы появляемся на кухне вместе. Я чуть ли не на ощупь иду к столу. Как в аду, в дым и в чад. Мне становится тяжело дышать. Чувства Ирины Владимировны угнетают физически. Аня останавливается у тумбочки, видимо, чтобы самой иметь под рукой нож или вилку. Поединок, что ли, здесь устроит?

— Здравствуйте.

— Да, — отвечает Ирина Владимировна.

Она сидит неестественно прямо, подобрав ноги под стул. Темная юбка, серая блузка, бледное худое лицо. Несчастная женщина тридцати семи лет. Боль горит во все стороны.

— Я пришла, — говорит Ирина Владимировна и замирает. — Я пришла, чтоб вы сняли…

Она смотрит на меня. Я больше ощущаю это, чем вижу.

— Хорошо.

— Только у меня условие.

— Какое?

— Я вам… — голос у Ирины Владимировны ломается. — Не верю. Совсем. Вы… — Под столом щелкают накладные ногти. — Вам, я думаю, все равно. Вы только и делаете, что пользуете людей с их болячками. Живете чужой болью. А моя Оленька…

Я чувствую, как она усилием воли сжимает губы и берет себя в руки.

— Я хочу знать, — говорит она высоким голосом, — что вам тоже больно. Вы понимаете? Мне нужно это знать!

— Зачем?

Ирина Владимировна не обращает внимания на вопрос.

— Вы согласны или я ухожу?