– Погоди, – растерялась Матильда. – То есть как?

– Как-как! Да как гнилую луковицу из связки выкидывают.

– Ты бы еще про паршивую овцу сказанул!

– И про нее скажу, и про Бурраза… Руку ему ради его же блага оттяпали, только рук у нас всего две, а сколько у Создателя бусин, неведомо.

– То есть, – поежилась алатка, – возьмут нас и выкинут? Со зверями и песнями?

– Если сгнием чрезмерно, – уточнил Бонифаций и замолчал. Утешать он не собирался, как и пугать, сказал как есть, то есть что надумал Алва, который уж кем-кем, а трусом и паникером не был. Как и Адриан.

Чтобы занять руки, женщина взялась за шадовы пистолеты; было страшно, но больше обидно. За все – от синих сакацких гор до отожравшегося на церковном овсе Бочки. В возвращение Создателя и суд Его над живыми и мертвыми Матильда не то чтоб вовсе не верила, просто все это казалось далеким и неясным. Может, и будет, только сперва сто раз помереть успеешь, и уж точно рябины и небо от живых никуда не денутся.

– Вот зачем? – А ведь Эсперадор тоже боялся, причем не за себя и не Заката. – За каким змеем ты мне это наплел, да еще на дорожку? Не хочу о таком думать! Будет так будет, а прежде времени чего дергаться? Саймуров этих уже два круга как нет… Куда они исчезли, кстати? Вымерли?

– Может, и вымерли, а кто остался – оказаронел. Не в них дело, а в нас; Рокэ гнилью той зелень столичную считает, еретик Луциан с ним согласен, да и женишок твой бывший не спорит. А раз так, надобно дрянь эту самим вычистить, пока Создатель за дело не взялся. Что до тебя, язва моя сакацкая, так сказано ж, в горе и радости, праздности и заботах, ну так вот тебе забота! Мозгами не обделена, сам ересиарх с тобой откровенничал, может, припомнишь что, а нет, так придумаешь. Вернешься – обсудим, не вздумай только Хайнриху свадьбу унылым ликом портить, гуляй от души! На войне радость ярче, а мы сейчас на войне, да такой, что другим и не снилась. Уразумела ли?

– Так не обделена же мозгами, – женщина для порядка прицелилась в финтифлюшку на люстре, но палить, само собой, не стала. – Только темнишь, твой высокопреосвященств, ох, темнишь!

– Не я, – отрезал благоверный и поднялся, – регент. Не темнил бы, Савиньяка от себя не отсылал бы.

– Чтоб не догадался?

– Этот змей регента как бы не лучше себя самого знает. Уже догадался, но раз едет, значит, согласен.

– Может, сбежит еще? – предположила Матильда и тоже встала. – Или успеет вернуться, как до дела дойдет?

– Может, и успеет, – согласился Бонифаций, прижимая женщину к себе. По-особенному, не так, как всегда. Так прощаются витязи в песнях, всей душой желая вернуться и понимая, что такое вряд ли возможно, только не идти никак нельзя. – Пора тебе, душа моя, и смотри у меня! Не задури с королем, просватан он, нехорошо девочку обижать.