4

– Сударыня, я…

– Мелхен должна идти, но пусть бли… благородный Руперт помнит.

Девушка сказала, что хотела, это у тебя нет слов, а ждать, пока ты их найдешь, Мелхен не станет. Удержать такую можно лишь силой, то есть нельзя. Фрошеры умеют находить подруг и друзей, чего удивляться, что в Хексберг пляшут ведьмы, не в Фельсенбурге же им плясать! Там только елкам хорошо, елкам, ирисам и тем, кто готов сидеть за стенами и при этом… цвести. Вовремя не зацветешь, мама заплачет и прогонит садовника, так что лучше быть умничкой. Вернее, сбежать.

Занавеска, за которой исчезла рыжая Мелхен, колыхнулась в тщетной надежде стать парусом. Похоже, кто-то открыл дверь. От того, что ты стоишь столбом, переваривая услышанное, двери не перестанут открываться, печи топиться, а толстые короли есть и пить. Присутствие на монаршей трапезе, пусть и походной, требовало соблюдения хоть каких-то приличий. С бритьем он опоздал, разве что шейный платок сменить?

Чистые платки лежали в сундучке, который стерегла дрыхнущая Гудрун. Рядом валялась опрокинутая корзинка – опытный Уилер накинул петли не крест-накрест, а по-простому, давая возможность узнице освободиться.

– Слезай, – распорядился Фельсенбург. Кошка предсказуемо зевнула и потянулась. – Хочешь шмякнуться? Твое право.

Открытие крышки, мягкий тяжелый шлепок, недовольный писк. Среди платков пряталась засунутая в непарную перчатку брошка с сапфиром. Прости, мама, ты ее не увидишь, и новых писем тоже дождешься не скоро. Платок, темно-синий, морской, Руперт завязывал почти не глядя, вышло безупречно и, главное, вовремя. Сидевший под дверью каданец крикнул, что господина полковника ждут.

– Сейчас буду.

Гудрун поняла и протестующе завопила, а на совет уняться обхватила сапог, но хозяин все-таки ушел, подло и ловко захлопнув дверь. Высоченный гаунау в темно-зеленом мундире щелкнул каблуками и принялся пугать остывающим мясом, Руппи кивнул и, отмахнувшись от поданного сержантом плаща, перебежал двор. Кошка нуждается в корзинке, лошадь – в поводьях, человек идет сам. К столу, в море, в бой, к Леворукому…

Хайнрих полдничал в главном зале, который усердный трактирщик украсил еловыми гирляндами. Если считать по-фрошерски, то елка – это барон, если по-дриксенски, все равно не король, а герцог. Из славного рода Фельсенбургов. Дипломаты подобные казусы как только не трактуют, могут и до войны договориться, но дипломатов здесь, к счастью, нет.

– Пришел? – громыхнул из-за стола Хайнрих. – Молодец! Садись к ее высочеству!

– Это я, – объяснила средних лет пышногрудая брюнетка, – только лучше «ее высокопреосвященства», или Матильда. Правда, я тебе в бабки гожусь.