– Я буду просить за отца. Слышите?

Не услышать такое мог разве что пень. Подоспевшие волынщики, литаврщики и дудари общими усилиями успешно заменяли ревущую на болотах мармалюцу. Матильда подавила смешок и отступила к самому обрыву – видно оттуда было отлично, а выло малость потише. Кримхильде гостью не покинула, она казалась довольной, словно это не ее лишали пусть и призрачной, но короны.

Музыканты в медвежьих плащах мехом наружу полумесяцем обложили цепной дуб. Вой сменился грохотом, под который в сад парами повалили ронсвикцы, причем одни несли горящие факелы, а другие шли с пустыми руками. Возглавлявший своих молодцов Лауэншельд расстался с мундиром и щеголял в богато расшитом кафтане, который ему шел просто изумительно, да и сама смена огней выглядела красиво. Когда рослый гаунау выдернул из ближайшего гнезда замотавший гривой факел и поднял его над головой, принцесса чудом не заорала по-алатски. Не желающее умирать зимнее пламя билось рыжей хищной птицей, новое, весеннее, отчего-то было светлей и глупее, хотя разве может огонь быть глупым? Он может быть злым, безумным, щедрым, но глупым? Или это детёныш? Огненная дайта трясет ушами… Придумается же такое!

Лауэншельд стал впереди музыкантов, лицом к обрыву. Зарокотали местные барабаны, и обреченные огни прыгнули к низким, прячущим луну облакам. Рядом что-то сказала Кримхильде, потом переспросим… Гаунау, в отличие от алатов, швыряли факелы не вниз, а вверх и вдаль, к середине спящей подо льдом реки. И швыряли высоко: силушки ронсвикцам явно хватало.

– Чтоб ничего не сгинуло, – прошептала захваченная зрелищем Матильда. – Ни горы, ни небо, ни песня, ни тишина… Чтобы все… дожили до лета!

– Что вы сказали? – Кримхильде не поняла… Еще б ей понимать алатский!

– Я желание загадала.

– Я тоже. Невеста идет… Вы всё помните?

– Еще бы.

Селина и Мэллица шли, взявшись за руки. Так требовал местный обычай, но со стороны девчушки казались трогательными, а Мэллица в волочащемся по земле плаще еще и малолеткой. Королевская нареченная спокойно смотрела перед собой, не улыбаясь и не плача, оно и понятно: к третьему разу можно и привыкнуть, а молоденькая талигойка успела отдать руку Хайнриху уже дважды: по-оллариански и по-эсператистски. Сейчас дошло до варитского варварства. И до брачной ночи, после которой слезки могут и появиться.

Девушки добрались до дуба, Лауэншельд обнажил здоровенный, явно древний меч, и музыканты наподдали. Так завопить никакой мармалюце уже было не под силу. Мэллица вздрогнула, ее подруга даже не повернула головы, а повернула б, заметила вступавшего в сад жениха. Хайнрих тоже принарядился, то есть обвешался чем можно и нельзя, и надел корону, явно древнюю и, судя по всему, тяжеленную. Матильда с чего-то вообразила, что Лауэншельд ухватит проходящего мимо государя за руку, но нет, хозяин Гаунау так и топал один. Зато с тем, что он свернет к правому, видимо, мужскому клыку, алатка угадала. Король неспешно и деловито промаршировал к самому острию, где и остановился, посверкивая короной и прочими железяками. Селина с Мэллицей чуть-чуть, но отстали: гоганни, наступив на полу своего плаща, запнулась, но дальше все пошло как по маслу. Королевская невеста, все так же глядя перед собой, дошла до края обрыва, повернулась и что-то сказала Мэллице, которая послушно встала слева от подруги. Справа было место матери, если не настоящей, то свадебной, а вот дочь жениха касаться мачехи не может, пока та не родит. И додумались до такого вряд ли от хорошей жизни.