– Ваше величество, вас занимает эта картина?

Молчание, но видно и так: занимает. Более того, влечет не меньше, чем маршал Эктор, только чем? На пейзаже какой-то безликий холм с рекой на заднем плане и угадывающимся за ней городом. Скучный до унылости, любопытны разве что падающие на картину тени – мужские, женская, детская. Даже не тени, а что-то вроде смутных отражений в ночном окне, только сейчас не ночь, по крайней мере здесь. Бланш вздрагивает, пытается остановиться. Она не сильней любой из известных графу Савиньяку немолодых дам, она вынуждена идти дальше…

Нет, Лионель не отвернулся, он даже не моргнул, но женщина неожиданно и внезапно стала мужчиной. Судя по цепи – графом, судя по платью – современником Октавия Доброго, но важного бровастого лица Савиньяк до сегодняшнего дня не видал, хотя на одной из дряхлых картин сей господин присутствовал. Теперь же его, как и «Бланш», тянуло к стене, вернее – к виду зимней Олларии. Город лежал как на блюде, город сам казался блюдом, белым и пустым. Синий бархат незнакомца на тщательно выписанном снегу выглядел бы отменно, но не случилось: вожделенное полотно обернулось окном в ночь, потолок спустился еще на пару ладоней, бархатный господин помолодел, слегка похудел и при этом ощутимо потяжелел, став не самым умным из королевских братьев… Впрочем, наделать дел Генрих Оллар успел, за что и поплатился, но кем все-таки был тот, синий? Что он натворил и почему рвался в зимнюю столицу?

Списать «Сильвестра» на собственные досады и воспоминания труда не составляло, удавалось, пусть и с немалой натяжкой, объяснить и «Бланш» с принцем-предателем, но не «синего» и не унылого негоцианта с опухшим лицом. Безмолвные, но отнюдь не бестелесные загадки возникали и пропадали, переходя друг в друга, и каждая следующая была увесистей предыдущей и ближе по времени.

Увлекать за собой порождения галереи, не забывая следить за опускающейся крышей, и вдобавок запоминать картины и лица спутников было непросто, но Лионель спокойно шел вперед, будто на балу или приеме. Он не выдернул руку, даже увидев, что ведет графиню Борн. Рядом с «Габриэлой» виднелся ее супруг, парадное платье и отсутствие шпаги напоминали о Занхе.

Потолок снижался все быстрее, но маршал шагов не ускорял. Убивать в галерее нельзя, но нельзя и подпускать молчаливых спутников к зеленеющим, розовеющим, серебрящимся пейзажам. «Габриэла» вздрогнула и ожидаемо попыталась задержаться возле картины, на которой гляделся в озеро хмурый, прекрасно известный Ли дворец. Берег украшал пробуждающийся от зимнего сна вековой дуб, пологий, ведущий к воде склон зарос полевыми маргаритками. Идеальный фон для супружеского портрета! «Карл Борн» рванул кружевной воротник – снимать отрубленную голову на манер дидериховых призраков он не торопился, – «Габриэла» поднесла свободную руку к виску…