Где те славные времена, когда он был, пусть мал ростом, но молод и полон задора – для него попасть в холеную линейную пехоту было настоящей удачей, могли и не взять такого коротышку, но видимо не зря он с раннего детства барабанил ложками по всему, что подвернется: стол, тарелки, склянки, припрятанные матерью в чулане, – из всего мальчик извлекал ритмичные звуки, и вот уже полтора десятка лет исправно служил, прослыв лучшим полковым барабанщиком. Теперь он калека. Кусок мяса. Это конец. Он одинок и никому не нужен. Каков его удел? Просить подаяния, как те несчастные, которым эта милость была дарована когда-то учрежденным Наполеоном Комитетом по нищенству? Красть из карманов зазевавшихся на ярмарке горожан? Лучше сразу в петлю!

«Пиноккину» провожали дружно, гренадеры напились, стащили его с койки и передавали с рук на руки по цепочке, стараясь не смотреть в изуродованное лицо и желая всяческого добра, не забывая при этом засовывать денежки в карманы тридцатитрехлетнего отставника. На эти деньги и на небольшую компенсацию ему теперь предстояло жить, пенсии он не выслужил, а за инвалидность обещали какие-то гроши, но сколько будет, и будет ли вообще, он не знал. Сколоченная санитарами подставка-тележка с колесами на раме, выкованной специально для него полковым кузнецом, стала прощальным подарком. Он принял ее с благодарностью, с ней и сел в обоз, закинув мешок с малой поклажей, ловко вскарабкался на телегу – пока заживали рубцы на его истерзанном теле, он понемногу научился передвигаться на руках.

Флоренция встретила его февральской пасмурной погодой. Покосившийся от времени дом, где он не был без малого десять лет с тех пор, как умерла мать, теперь принадлежал ее кузену, его здесь не ждали. Немного поворчав на незваного гостя, старик ушел спать, кивнув ему на сундук в кухне, мол, ночуй, так и быть. Зачерпнув солдатской кружкой воды из деревянной бочки здесь, в кухонном углу, на том же месте, как всегда, как было при матери, он с наслаждением выпил ее до последней капли, потом взобрался на сундук и заснул, сунув под голову свой мешок.

Пиноккио знал о том, что мать, доведенная нуждой до крайности, отписала дом двоюродному брату, который согласился оставить свой домишко в Пизе и переехать к ней, уже смертельно больной, чтобы хоть как-то облегчить ее последние дни. Когда Санчес вернулся в полк после похорон и рассказал об этом Антонио, тот, гордящийся своим дальним родством с каким-то важным судьей, с ходу заявил, что дарственная может быть и незаконной, ссылался на какой-то кодекс, настаивал, умничал. (Кодекс Наполеона 1804 года введен в действие на территории Тосканы в 1809 году Согласно положениям о дарении, при живом законном ребенке дарить было можно не более половины имущества). Да что с этим сделаешь!