Но день настал, и кукла ожила. Теплым весенним днем дверь дома Бестульджи распахнулась, и на улицу вышел Пиноккио – маленькое страшилище, получеловек: он передвигался на коротких ногах, ниже колен они были деревянными и, что самое удивительное, у него был деревянный нос! Ступая шаткими деревяшками со скрытым от глаз пружинным механизмом, он широко расставил руки, балансируя что было сил, но на его лице была широкая победная улыбка – Пиноккио Санчес снова мог ходить!

Вокруг него постепенно собралась толпа взволнованных зевак, они кричали и судачили о том, как все же удалось этому Бестульджи оживить одну из своих кукол. Нищий мальчишка кинул в ходячую куклу камень. Его подельники – стайка таких же беспризорных побирушек в лохмотьях – подхватили, и в Пиноккио посыпался град камней. Он потерял равновесие и упал, больно ударившись плечом о мостовую.

– Ах, ты, каналья! – возникший тут же Карло схватил зачинщика за маленькое ухо, тот скривил рот и заскулил: «Синьор, синьор, отпустите меня, больно, а-а-а!»

Выпустив из крепких длинных пальцев покрасневшее ухо сорванца и не обращая внимания на недобрые выкрики из толпы, Карло помог Пиноккио подняться.

– Вот попадитесь мне, сделаю из вас кукол! – грозно нахмурив брови, прорычал Бестульджи мальчишкам, с визгом бросившимся в рассыпную. Понемногу стали расходиться и зеваки, продолжая оглядываться и шушукаться о ходячей кукле Карло. Беспризорники, подобно серым пронырам воробьям, снова сбились в стайку неподалеку и, как ни в чем не бывало, побежали по улице в сторону площади с криками: «Все на представление! Фургон приехал, мы видели, видели!» Люди выходили из домов, направляясь к площади, куда из соседних улочек подобно ручьям после обильного дождя уже стекалась публика.

Появление театрального фургона было большим событием для жителей города. Оно означало, что несколько дней, а если повезет – пару недель в городе будет праздник. Представления шли до самого вечера, актеры – куклы из сундуков странствующего театра – рассказывали собравшимся историю войн Карла Великого с сарацинами, разыгрывали сценки о военных и любовных подвигах рыцарей его свиты и о странствиях паладинов с нескончаемыми приключениями, где на их пути встречались феи и волшебники, драконы и великаны. И каждый раз спектакль обрывался на полуслове, чтобы на следующий день заинтригованный зритель снова пришел на площадь и заплатил пару монет за продолжение зрелища.

И вот он, большой разноцветный фургон – символ праздника – стоит в центре площади напротив Старого рынка. Зажиточные горожане в красном и синем дорогом платье с золотой тесьмой и их дамы в парчовых и шелковых нарядах с жемчугом и перьями в прическах сидят на балконах и в ложах форума на недосягаемой высоте, откуда им превосходно видно всю площадь. Господа победнее, ремесленники, простой люд собираются около яркого фургона, предвкушая зрелище; здесь же снуют попрошайки, карманные воришки и гадалки всех мастей. Народ ожидает начала представления. Дети, всегда первыми реагирующие на тоску длительного ожидания, начинают понемногу хныкать, – и те румяные и сытые, что счастливо сидят с родителями и служанками наверху, и те большей частью бледные, тощие и чумазые, что здесь, внизу. В шумной толпе, рядом с Карло, Пиноккио изо всех сил старался вытянуть шею, чтобы хоть что-то разглядеть. Карло подмигнул ему, достал из кармана какую-то металлическую штуку и, ловко скрутив ее, соорудил небольшую подставку под ноги своему приятелю, помог взобраться, – теперь они почти сравнялись, и Пиноккио увидел фургон, стенка которого вдруг разъехалась и из образовавшегося большого – во всю ширину – отверстия выскочил человек, его было видно по пояс, громко задудел в охотничий рожок, привлекая внимание публики, и зычным голосом, чеканя каждый слог, прокричал: