Службы новостей следили за ней самым бесцеремонным образом. Они оживили ее имя и историю ее матери, а потом вновь о ней забыли. Она подала заявление на шесть профессий, последней из которых была «моряк». Она оказалась первой женщиной, подавшей такое заявление, – в первую очередь потому, что была единственной девушкой, прошедшей по возрасту и обладавшей необходимыми научными навыками.

Ее фотография появилась на экранах рядом с его фотографией прежде, чем они встретились друг с другом.

На самом деле она была совсем другой. Она так сильно страдала в детстве из-да «Хелен, Хелен, свинья свиньей», что могла проявить конкурентноспособность лишь на сугубо профессиональном уровне. Она ненавидела и любила свою потрясающую мать, которой лишилась, скучала по ней и столь твердо решила ни в чем на нее не походить, что превратилась в воплощенную противоположность Моны.

Ее мать была неуклюжей, крупной блондинкой – из тех женщин, которые становится феминистками, потому что сами не слишком женственны. Хелен никогда не задумывалась о своей женственности. Она просто тревожилась о себе. Ее лицо было бы круглым, будь она полной, – но она не была полной. Черноволосая, темноглазая и ширококостная, но худая, она была генетическим портретом своего безвестного отца. Учителя часто ее боялись. Она была бледной, тихой девочкой – и всегда знала предмет.

Сокурсники несколько недель подшучивали над ней, а затем в большинстве своем объединились против непристойности прессы. Когда выходил очередной выпуск с какой-нибудь глупостью про давно усопшую Мону, по Леди Джоан проносился шепот:

– Держите Хелен подальше… эти люди опять взялись за свое.

– Не позволяйте Хелен смотреть новости. Она лучше всех разбирается в необеспеченных науках, и ей нельзя расстраиваться прямо перед экзаменом на отличие…

Они защищали ее, и она увидела собственное лицо в новостях по чистой случайности. Рядом было лицо мужчины. Она подумала, что он похож на старую обезьянку. Затем прочла: «СОВЕРШЕННАЯ ДЕВУШКА ХОЧЕТЬ СТАТЬ МОРЯКОМ; СЛЕДУЕТ ЛИ МОРЯКУ НАЗНАЧИТЬ СВИДАНИЕ СОВЕРШЕННОЙ ДЕВУШКЕ?» Ее щеки вспыхнули от беспомощного, неминуемого стыда и ярости, но она слишком преуспела в том, чтобы быть собой, и не поступила так, как, возможно, поступила бы подростком, – не возненавидела этого мужчину. Она знала, что в этом нет его вины. В этом не было вины даже глупых, напористых мужчин и женщин из службы новостей. Дело было во времени, в традициях, в самом моряке. Однако от нее требовалось лишь быть самой собой, если она когда-нибудь узнает, что это означает в действительности.