Неизвестно, чего больше испугалась деваха — огромного кухонного ножика, более похожего на мясницкий, или того, что ей снова придется жевать непривычно горький овощ, — только она колыхнулась вдруг всем студенистым телом и неожиданно резко для своей массы вскочила с лавки, опрокидывая незакрепленную дощатую столешницу на кузнеца. Пытаясь удержать тяжелый деревянный щит, Гутторр неловко взмахнул рукой с зажатым в ней «хлеборезом» и чиркнул его заточенным под бритву лезвием свое предплечье. Столешница с грохотом рухнула на место — только скрипнули сколоченные из мощных брусьев козлы. Загремели по полу тарелки и миски, тонко зазвенели рассыпавшиеся вилки и ложки.

— А-а! — заорал кузнец, отбросив нож и зажимая ладонью рану. Из-под длинных, изящных, никак не подходящих для тяжелой работы с молотом и горячим металлом пальцев потекла зеленоватая жидкость, противно шипя и мгновенно испаряясь. — Гадина! Ты что наделала?! Сейчас ты у меня получишь!

Он рванулся было к уставившейся на зеленую кровь толстухе, но та, подняв на свирепого Гутторра ставший вдруг осмысленным взгляд, испуганно заверещала:

— Дяденька, не убивайте! Я нечаянно! Щас я вам перевязку сделаю!

Девка проворно выкатилась из-за раздрызганного стола, метнулась к окошку, сорвала с него цветастую занавеску и бросилась к кузнецу. Оторопев от ее прыти, а еще больше — от связной речи, произнесенной гостьей, Гутторр перестал ругаться. Злость его мгновенно улетучилась.

— Стой! — крикнул он. — Положи занавеску! Отвернись!

Деваха выполнила все беспрекословно. И стояла, не шелохнувшись, пока кузнец не сказал:

— Можешь поворачиваться.

Девка повернулась, уставилась на руку кузнеца, но рукава черной рубахи вновь были опущены и застегнуты у запястий..

— А… перевязать? — спросила толстуха.

— Я уже перевязал.

— А почему у вас кровь зеленая?

— Что ты несешь?! — рассердился кузнец. — Не в своем уме, что ли?!

— Да в своем я уме! — заспорила девка. — Вон, и на скатерти зеленые пятна! Ой, исчезают…

Несколько зеленых клякс на белой скатерти и впрямь стремительно уменьшались и вскоре исчезли. Скатерть снова стала чистой, не считая красно-бурых пятен от турплюка и темно-желтых от пролитого чая — точнее, от жидкости, и цветом и вкусом земной чай напоминающей.

— Где? Где зеленые пятна?! — начал вновь свирепеть кузнец. — Покажи! Ты сбрендила, девка, совсем сбрендила! Ты хоть помнишь, кто ты и как здесь очутилась? Дура!

— Че обзываешься-то? — обиделась она. Глаза ее из обалдевших кругляшей, уставленных на «самоочистившуюся» скатерть, превратились в злые шелки, направленные в переносицу кузнеца. — Ща как обзову! — Она недвусмысленно вскинула руку-бревнышко, и Гутторр поспешил поднять руки: