Дженни и Джереми стояли молча; как раз в той неловкой тишине, которой следовало избегать. Дольф неслышно подошёл к оборотню и шепнул ему на ухо: «Комплимент!»

— У тебя очень милые очки, — сказал Джереми.

— О, я только что сорвался их с очкового куста, — призналась Дженни. — Без них мне плохо видно.

Снова молчание.

— Попробуй ещё раз, — прошептал Дольф.

— И руки у тебя тоже милые.

Дженни подняла их.

— Тебе нравится, когда на каждой по четыре пальца?

— По четыре?! — поразился он.

Всё хуже и хуже. Это не работало.

— А ты не знал? — спросила Дженни. — Зачем тогда сказал о руках?

Джереми уставился на собственные пальцы на ногах.

— Прости. Я пытался сказать что-нибудь приятное, но не силён в этом.

— Что-нибудь приятное? Зачем?

— Ты, правда, хочешь знать? — удручённо спросил он.

— Да, конечно.

— Это сложно объяснить.

— Жизнь сама по себе нелегка. Расскажи мне.

— Я пытаюсь научиться производить впечатление на девушек, потому что я проклят на то, чтобы не узнать свою настоящую любовь, пока она сама ко мне не придёт, но она ничего обо мне не знает, поэтому не придёт, поэтому мне надо стать интересным, чтобы ей захотелось здесь появиться.

Дженни помолчала, переваривая.