Она посмотрела на юг, на ненависть, исказившую землю, на Далъета и его соратников, скакавших на рогатых тварях под сияющими знаменами.

— Убийства и убийства, — насмешливо промолвил дракон из-за ее спины. — Эвальд хорошо мне служил. Тебе принадлежали Кервален и, наверное, арфист, и уж конечно Киран Калан; моими же были Лаоклан и Донкад и эвальдово испорченное потомство. Дети, чудные белокурые дети — в них кровь Эвальда — убийцы, вора и короля — о Арафель, что мне предстоит еще сделать с ними!

— Далъет! — вскричала она, не обращая внимания на этот шелковый голос. — Ты надоел мне!

— Убери свой меч, сестренка, — донесся до нее ответ. — Тут от него не будет толка.

— Магия должна где-то храниться, — прошептал дракон. — Далъет знает, как ты ценна для нас. Мы можем подчинить себе любую мелкую Ши для нашего Кеннента, но твоя служба будет бесценна, захочешь ты того или нет. Скажи, на что не отважатся Вина Ши, зная, что ты в наших руках?

То была правда: при ее помощи могли быть наложены магические узы столь же сильные, как те, что цвели на эльфийском дереве, она и камень, бывший ее сердцем, могли связать воедино все миры и сделать их правителя всесильным. Она сама стала как дерево, пустив свои корни во все миры, она сосредоточила слишком много власти в своих руках и теперь стояла перед ними беззащитной.

— Иди сюда, бросай свое оружие, — сказал Найер Скейяк. — Неужто ты все еще надеешься на Лиэслиа и на Вина Ши? Я вызвал его для тебя. И он проскакал здесь один. Если один из вас будет служить нам, к чему нам второй? Пусть приходят и остальные. Дун Гол будет отмщен.

А круг все сужался. Она видела, как умирает зеленая земля, как чернеют листья. Финела прижала уши и дрожала, и беспокоилась под ней, по мере того как они наступали — и нельзя было метнуться, перескочить из мира в мир: они уже глубоко вошли в Элд, и некуда было бежать.

На звук арфы мчался он — песня, звучавшая из камня, вела его. И вдруг она затихла.

— Арафель! — закричал он, и Аодан помчался еще быстрее, понесся изо всех сил ради него, рискуя и отыскивав пути, даже когда перед ним вырастали в тумане деревья, когда корни переплетались, и ветви хлестали и цеплялись за них. Мудр был эльфийский скакун, и его седок знал это, когда видел, как рассыпаются чары бесследно и погибает зеленая жизнь. Это иссякали силы Арафели, Арафели, магией которой держался Элд — та малая часть, что от него еще уцелела.

У него не было ничего — лишь каванак и камень — у человека не было оружия и ничего другого при себе, этот человек преследовал его. Он вспомнил тревожное лицо госпожи у Эшберна. горящие глаза детей — как он был богат, этот человек. Теперь он никогда не забудет этот род, когда-то презираемый им, против которого он когда-то сражался ничуть не меньше, чем сам Далъет — он убивал их, бился против их железа и тех перемен, которые они вносили в жизнь.