Одно из таких оснований слегка возвышалось над другими. Подтянувшись и оказавшись на плоской площадке, Ваймс обнаружил там две гигантские ноги. Наверное, раньше здесь стояла статуя. И насколько Ваймс знал статуи, стояла она, скорее всего, в какой-нибудь благородной позе. Теперь от позы ничего не осталось, кроме обломанных у щиколоток ног. Вид не особенно благородный.
Спускаясь, он заметил уцелевшую благодаря расположению – с подветренной стороны – надпись. Буквы глубоко врезались в постамент. Напрягая глаза в тусклом вечернем свете, он прочел:
«АБ ХОК ПОССУМ ВИДЕРЕ ДОМУМ ТУУМ».
«АБ ХОК ПОССУМ ВИДЕРЕ ДОМУМ ТУУМ».
Так… «домум туум», кажется, «твой дом»… А «видере», помнится, «я вижу»…
– Что? – спросил он вслух. – «Отсюда я вижу твой дом»? Какие возвышенные чувства призвана выразить эта фраза?
– Думаю, похвальбу и угрозу, сэр Сэмюель, – отозвался Ахмед 71-й час. – Чрезвычайно характерно для Анк-Морпорка.
Ваймс замер. Голос шел прямо из-за спины.
И это действительно голос Ахмеда. Но лишенный привкуса верблюжьей слюны и звука гравия, что были присущи ему в Анк-Морпорке. Нет, теперь это была протяжная речь человека благородных кровей.
– То, что ты слышишь, – эхо, – продолжал Ахмед. – Я могу находиться где угодно. Кто знает, быть может, в эту самую секунду я целюсь в тебя из лука.
– Но ты ведь не спустишь тетиву, не так ли? Для нас обоих на кон поставлено слишком многое.
– О, ты считаешь, у воров имеется честь?
– Насчет этого не знаю, – покачал головой Ваймс. Ладно, была не была. Или больше не будет его. – А у стражников она есть?
Глаза сержанта Колона расширились.
– Переместить вес моего тела вбок? – испуганно переспросил он.
– Так управляются ковры-самолеты, – спокойно объяснил лорд Витинари.
– А что, если я свалюсь?
– Тогда здесь станет гораздо свободнее, – заявила бесчувственная Бети. – Не тяни, сержант, тебе есть что смещать.
– Ничего и никуда я смещать не буду, – твердо заявил Колон. Он всем телом распростерся на ковре, обеими руками вцепившись в кромку. – Это противоестественно, когда между тобой и всем известным мокрым местом нет ничего, кроме жалкой тряпки.