Ладно, я не собирался писать этого, но все же напишу. Простояв там довольно долго и приведя мысли в порядок, я вспомнил Майкла и попытался призвать Дизири, как он призывал Вальфатера. У меня ничего не вышло, и я расплакался.

Солнце уже стояло низко над горизонтом, когда я вернулся к Гильфу и жеребцу.

– Они ушли, – сказал Гильф, и я понял: он имеет в виду, что последний мул и арьергард (находившийся под моим командованием) давно проследовали по дороге внизу.

– Знаю, – сказал я. – Но мы быстро нагоним их.

– Хотите, я схожу на разведку?

Спускаясь с холма, я думал о предложении пса. Я долго оставался один и устал от одиночества. Меня тянуло на общение, на разговоры. Но к тому времени я уже хорошо знал Гильфа и понимал, что он никогда не вызовется пойти на охоту, защищать, охранять и тому подобное, коли не уверен в необходимости этого. Значит, он услышал, увидел или, скорее всего, почуял что-то, что его встревожило. Естественно, я начал прислушиваться и принюхиваться, хотя прекрасно понимал, что у Гильфа слух гораздо тоньше моего, не говоря уж о нюхе.

– Так хотите?

Значит, он действительно был встревожен.

– Да, отправляйся вперед, – сказал я. – Буду тебе признателен.

Едва я успел договорить, Гильф сорвался с места и стрелой помчался вперед. Сначала стрела была коричневой, но довольно скоро стала черной. Потом я услышал лай, хриплый басистый лай, какой порой доносится из Ская, когда пес-вожак несется далеко впереди остальной своры и даже Вальфатер на своем восьминогом скакуне не может его догнать.

Своим лаем Гильф пробудил гром. Ты скажешь: «Быть такого не может», но он пробудил. Гром гулко пророкотал вдали, среди настоящих гор, но тяжелые раскаты приближались, становились все громче. Я хотел пришпорить своего жеребца, но он все еще осторожно пробирался между камней. Наконец, просто чтобы немного успокоиться, я сказал:

– Иди так быстро, как только можешь без риска переломать ноги себе или мне. Вряд ли сломанная нога сильно облегчит наше положение.

Конь кивнул, словно поняв меня. Конечно, он не понял ни слова, но я все равно проникся к нему благодарностью. Мани любил хвастаться и любил спорить, и сейчас мой белый жеребец нравился мне гораздо больше.

– Да, – сказал я, – разговаривать придется мне одному. Вот здорово!

Конь развернул уши ко мне. Наверное, таким образом он давал понять, что умеет слушать.

Как только мы спустились с каменистого склона, я пришпорил жеребца (позолоченными шпорами, раздобытыми для меня мастером Кролом), и он скакал галопом, покуда мы не достигли Военной дороги, а потом понесся еще быстрее, по ущелью, поднимавшемуся, наверное, на высоту холма, на который я недавно взбирался, а затем по скалистой теснине. Вскоре я услышал грохот падающих камней и резко натянул поводья, поскольку уже хорошо понимал, что это может значить.