– Знаешь, мне вчера...

– Вчера у всех был трудный день, – сказал я. – И вообще, брось... Все будет хорошо.

– А тебе никогда не казалось... – начал Гобзиков.

– Что это розыгрыш? Могу тебя уверить – это не розыгрыш.

– Мать сказала... – Гобзиков отвернулся. – Она вдруг со мной решила поговорить.

– Мне тоже старый сказал. И что теперь?

– Может, она не придет...

– Я говорю, Гобзиков, успокойся, все хорошо.

– А может, она фильм про нас тайно снимает? – прошептал Гобзиков. – Знаешь, есть такие... Или книжку пишет? Парит нам мозги, а все это описывается в книжке. А через полгода выходит что-то вроде «Чудлоиды и паровоз»...

– Ерунда, – сказал я. – Лара придет.

– Или психологический эксперимент, – продолжал рассуждать Гобзиков. – Может, какой-то американский институт проводит исследования. Или наши... Я слыхал, сейчас всякие интересные исследования организуют...

– Ты думай меньше, – посоветовал я, – ты карту прихватил?

Гобзиков кивнул и указал на рюкзак.

– Я ее наизусть помню.

– Это хорошо, – сказал я зачем-то.

И поглядел на часы зачем-то, хотя прекрасно чувствовал в тот момент время.

Время шло не так. И быстро и медленно одновременно, билось о непроницаемую стену горизонта событий, падало вниз, в сгущенное «нет» черной дыры. Я смотрел вдоль белых рельс в сторону запада, в моей голове плясал миллион каких-то мыслей, воспоминаний, обрывков воспоминаний, даже хуже. Тысяча всяких дурацких, ненужных и не важных вещей, и вообще каких-то тупых вещей, какие-то старые канавы, мосты, насыпи, не пойму что, я никак не мог выдавить всю эту дрянь из головы, она ускользала, как дохлые ерши. Я смотрел в глаза Гобзикова и видел, что у него в голове происходит приблизительно то же самое. Кино. Лента, порубленная на кадры, бред, Эйнштейну тоже всю жизнь мерещились паровозы.

– Сколько времени? – спросил Гобзиков.

– Сейчас придет поезд. Я чувствую.

– А Лариски все нет...