– Павла… что, приятнее умирать тихо и мирно, во сне?

Она дернулась:

– Не преувеличивайте… У вас мания преследования. Лично мне нравится город, где по улицам не бродят маньяки; лично мне нравится, что Триглавец способен дотянуться до любой сволочи. Мне-то что, я законов не нарушала…

Раман не поверил своим ушам:

– И это говорите вы, которую собирались убить вот уже дважды?!

– Но меня же не убили! – голос ее сорвался. – Они паниковали, они же просто люди, они слишком хорошо знают, что такое…

Она замолчала, напряженно глядя мимо Рамана расширившимися черными зрачками. Что-то такое она видела в тот вечер, там, на помятой лужайке; там, где искореженные кусты и чисто вымытая дорожка произвели на визитера-Рамана гнетущее впечатление. Как будто над ними висел, не даваясь ветру, запах. Очень скверный запах. Очень страшный.

– Павла, ты теперь и будешь так жить? Под домашним арестом?

– Знаете что, – сказала она деловито, и ему показалось, что сейчас последует оскорбление. – Знаете что, а не ввести ли вам в спектакль… егеря. Вроде как образ судьбы… как в старом театре. Чтобы он ходил. И все пусть ждут, что он вмешается – а он… так до конца, просто наблюдатель…

У калитки почти бесшумно остановилась машина.

– Тогда спектакль получится про другое, – сказал он удивленно. – То есть не совсем про другое, но…

– Тритан приехал, – сообщила Павла безо всякого выражения.

Тодин шел, отводя с дороги ветки с зелеными яблоками; Раман подобрался. Со дна памяти явилось воспоминание о гибком хлысте в опущенной черной руке. И это при том, что идущий улыбался – приветливо и широко. Искренне. Патологически естественно, как говаривала старая гримерша о начинающем актере Алерише…

Тоже мне, вершитель судеб. Убийца задолбанный. Лицемер.

– Привет, Павла, привет, Раман, вы, я вижу, уже обо всем переговорили, может быть, поужинаем вместе? Раман, как?

Кович демонстративно посмотрел на часы:

– У меня в восемь репетиция… Сожалею.

И поднялся; а зачем он, собственно, приезжал? Чтобы выслушать рассказ Павлы о вспоротых животах и переломанных шеях, чтобы дать себя убедить, что вот, мол, как плохо жить без Пещеры?!

Зачем ему, одинокому саагу Ковичу, зачем ему так нужен призрак понимания и поддержки? Разве творцу не пристало быть одиноким?..

Вот для чего он приезжал. Чтобы допустить, наконец, в свое сознание картину мира, в котором над каждым, и над ним, Ковичем, висит тень егеря, который запросто дотянется хлыстом до любого. До кого угодно. Хоть до Администратора, хоть до театрального режиссера.