Лице вменялись в вину главным образом бесстыдство и бездарность. Бесстыдством было «показывать на сцене ЭТО», бездарностью было все остальное – чуткая Клора безошибочно поймала все ошибки этой, в общем-то неудачной, репетиции и с фактами в руках заверила Лицу, что с ее данными ей лучше всего поступить на филфак и стать учительницей или, раз уж она так любит театр, найти себе место буфетчицы или билетерши.

Будь Лица саажихой – Клоре пришлось бы плохо. Будь она схрулихой покрупнее – ответила бы соответственно, а потом плюнула и забыла; к несчастью, Лица был сарной, а сарнам, как верно заметил в свое время Кович, в театре мало что светит.

Четверо свидетелей с любопытством наблюдали, как уходит краска с лица обомлевшей девушки. Как моментально увлажняются глаза, и тогда собеседница ласково советует ей не плакать, потому что слезы все равно ничего не изменят; свидетели хмыкают, Лица ревет в голос и бросается прочь, а Клора добивает ее словами в спину – ничего не значащими словами, зато много значит тон, каким они были произнесены…

Раман узнал обо всем на другой день. Злые языки утверждали, что Лица прибежала к нему жаловаться – ничего подобного, Лица явилась на репетицию вовремя и стойко смотрела в сторону – но вот когда она вышла на сцену, Раман понял, что дело неладно.

– Лица, в чем дело? Почему не готовы к репетиции?

Обаятельный Алериш хлопал светлыми ресницами и покорно ждал, когда режиссер закончит разбираться с его партнершей и можно будет спокойно повторить сцену. И те из актеров, что вызваны были на сегодня, переминались в кулисах с ноги на ногу, ежились от ледяного Раманова тона и ждали.

– Лица, соберись. С начала.

Все повторились снова; эпизода, вчера уже, в общем-то, выверенного, сегодня как не бывало. В кулисах шушукались; Раман, которого с раннего утра накрутили сволочи-инспектора, не счел нужным сдерживаться:

– Ты издеваешься? Измываешься, Лица? Следовало сразу предупредить, что у тебя критические дни цикла, и не фиг приносить на репетицию свои…

Он добавил несколько физиологических подробностей. Лица, как слепая, слезла со сцены и побрела вглубь зала, забыв, что двери закрыты, а подергав ручку, беззвучно опустилась на пол.

Даже беззаботный Алериш обеспокоился. Раман скверным голосом скомандовал перерыв и, ни на кого не глядя, ушел к себе. Через минуту к нему в кабинет поскреблись – разведка спешила донести обстоятельства вчерашнего происшествия.

Ярость Рамана была холодной и страшной. Он наперед знал, что сделает то, чего делать не следует. И снова-таки знал, что не отступит.