Некоторое время Раман стоял под дождем, пытаясь собраться с мыслями.

Обладатель круглых очков несильно, даже бережно подтолкнул землю у Ковича под ногами – и она, эта земля, готова была выскользнуть, лишив Рамана твердой опоры.

А что, если круглоголовый за столом в чем-нибудь, хоть на крупицу, прав?!

Но Павла не была больной, сказал его внутренний голос, на этот раз не такой трезвый и не такой уверенный. Тритан…

Тритан. Воспоминание о человеке, стоящем в дверях, спиной заслоняющем тусклый свет из кухни, говорящем, в кои-то веки, правду – воспоминание о последних словах Тритана разом прогнало наваждение. На смену ему пришел страх – страх перед властью круглоголового и ощущение полнейшей безысходности…

Он простоял бы до вечера, прислонившись плечем к стене, глядя на пузыри в кипящих под дождем лужах; единственная мысль, способная сдвинуть его с места, пришла спустя полчаса такого бессмысленного стояния.

Как там Павла?!

«Возможно, ее снова придется госпитализировать»…

Он вскочил в такси.

Серой машины перед подъездом не было.

Не дожидаясь лифта, он кинулся по лестнице – но уже на втором этаже сник, схватившись за сердце.

Дверь его квартиры была заперта. Чего не бывало практически никогда; он испугался и заколотил в нее руками и ногами, забыв почему-то о звонке.

– Кто там?!

– Павла, – он задохнулся, – это я.

Скрип защелки. Павла стояла в прихожей, все так же кутаясь в Тританову куртку:

– Они… поднимались. Звали… Но я нашла защелку. Они постояли и ушли… Я боялась.

– Машины нет…

– Я видела… Раман… Неужели они… настолько оскотинели, что могут что-то сделать со мной… насильно?!

Раман хотел сказать, что в дневном мире никакого насилия и не требуется. Охраняющая глава достаточно терпелива, чтобы подождать еще двое суток…

Но он не стал этого говорить.