Они по-прежнему отгорожены от мира, только вместо тесной аппаратной – просторная квартира Ковича, где в цветочных ящиках на балконе сохнут по осени сорняки.

Прореха в диванной подушке. Входит Тритан, улыбается зелеными глазами, говорит голосом, как у океанского парохода:

– Привет, Павла… Хочешь спать?

– Тритан, прости, пожалуйста…

– Павла… – голос Тритана сменяется голосом Ковича. – Не спи… Давай поговорим…

– Тритан!..

Зеленые узоры на стенах, мерцающие… Уже?!

– Павла. Павла… Не спи.

…Что такое «лепестки»?

Почему-то этой ночью Рамана мучил именно этот, второстепенный, странный вопрос.

Все, о чем говорил Тритан за несколько часов до своей гибели…

Все это Раман успешно вытеснил из сознания, у него были дела поважнее…

А теперь все это пришло снова. Вспомнилось.

Слова, произнесенные человеком за несколько часов до смерти, приобретают особый смысл.

«Война… Вы такого слова не слышали. И уж конечно вы не представляете, как это – ходить по улице с оглядкой, входить в собственный подъезд, держа наготове стальную болванку… И как это – бояться за дочь, которая возвращается из школы…»

Бояться – чего?!

Павла лежала на диване, и бодрствовать ей осталось ровно столько, сколько и жить.

Час, может быть, два…

– Павла, не спи…