…И когда эта одна-единственная ледяная паутинка, когда этот предательский звук обнаружил себя…

Было поздно.

То, что она принимала за нагромождение черных камней…

Это было на самом деле припавшим к земле саагом. Чудовищным сооружением из клыков и мышц, идеальным орудием убийства.

Сааги не промахиваются.

Любая сарна видит саага только раз в жизни, но всегда узнает…

Впрочем, эта сарна была исключением.

Вот уже в четвертый раз время, необходимое саагу для убийства, было неизмеримо меньше времени, отпущенного сарне на помыслы о бегстве.

Только помыслы…

Мышцы, ведающие дыханием, успели сократиться.

Выдох…

Сааг кинулся.

…мутилось сознание. Притаиться и кинуться; лететь в прыжке, чувствуя, как вязнет в секундах приговоренная жертва – и как то же самое, дробленное на мгновения время стекает по жесткой саажьей шкуре, не причиняя вреда, не успевая удержать…

Белая вспышка в мозгу. Опьянение; повалить в заросли коричневого мха, держать за горло, пока длиться агония, держать, держать…

Он висел в воздухе. Он летел, он падал.

Воздушная дорога, определенная в момент прыжка, несла его разомкнутые клыки прямо к белой шее неподвижной сарны.

Неподвижной – потому что время держало ее в своем капкане. Вечность летящего в прыжке саага казалась сарне коротким мигом, таким коротким, что…

Миндалевидные глаза казались черными. Это расширились, все собой затопляя, зрачки.