…Как же замечательно все закончилось, думал Иван, облокотясь на локоть и с нежностью глядя на разметавшуюся на постели Брюнету.

Хотелось сто, тысячекратно осыпать поцелуями это прекрасное лицо, нежные и одновременно такие сильные руки, два восхитительных смуглых холма с распустившимися на вершинах темными бутонами.

А какой страстной любовницей оказалась его темноволосая богиня… И смелой. При воспоминании о том, что они вытворяли в кровати эти два дня, поэт даже покраснел. Уж он-то с его немалым опытом кабацкой любви полагал, что ничем этаким удивлен быть не может.

Так ведь изумила же!

Уж он и сяк, и так допытывался, откуда известны ей стали подобные девичьи игрушки, а красавица ни в какую не хотела признаваться. Вместо ответов зачинала вновь и вновь ластиться, прохаживаясь губами по самым потаенным уголкам его естества, доставляя неимоверную сладость своему рабу и господину.

Но и он, конечно, лицом в грязь не ударил. Раз за разом неутомимо пахал благодатную ниву, обильно и щедро орошая ее.

Брюнета извивалась под его телом, словно змея, орала благим матом и по-кошачьи царапалась. Хорошо еще, что Прохора от греха подальше убрали. А то б его еще кондрашка хватила от видимого и слышимого.

Да, Проша. И как это он разыскал обоих своих хозяев – старого и нового? Если бы не ворон, ни за что не нашли бы братья-монахи с солдатами богомерзкий вертеп.

Козьма с Дамианом пояснили, что специально не пошли вместе с Иваном в обитель. И по обету (юноши не стали уточнять, какому именно), и потому, что знали, что самое сердце зла находится не в монастыре.

Откуда?

Да так, уклончиво ответили иноки, дознались, и все тут. Ведь далеко не все черницы прельстились блуднями бесовскими. Большая часть невест Христовых остались верными своему небесному Жениху. Лишь страшились гнева игуменьи, опутанной прелестью еретической и готовой обречь суровым мукам телесным ослушниц воли ее. Многих, ой многих сестер подвергла жестоким гонениям, выдумывая для них тяжелейшие испытания.

(Ничего, теперь пускай сама помучится Колдунья-игуменья вместе со своей ближней наушницей в дальнем лесном скиту, исполняя данное владыкой Варсонофием послушание.)

Отбившись от «змеиного дождя», парни догадались, что с поэтом и бароном приключилось что-то неладное. Но как им помочь? Идти на штурм Горне-Покровского? А вдруг отважных воинов уже там нет? Отвели в то самое неведомое место, о котором дознались братья чрез «твердых в вере доброхоток». (При сих словах Барков многозначительно подмигнул инокам, отчего те засмущались.)

И тут, откуда ни возьмись, появился Иванов ворон. Как завопит, сыпля срамными словами. Солдаты даже сначала хотели пристрелить жуткую птицу. Благо не успели. Дамиан с Козьмой признали в ругателе питомца господина копииста и уразумели из площадной брани, что пернатый требует, чтобы все безотлагательно бежали за ним.