Но и летучие мыши‑переростки не были наиболее жуткими персонажами этих чудом сохранившихся древних мозаик.

А изображали они поклонение людей, прислуживавших когда‑то в этом храме всяким чудовищам.

Начиналась эта галерея выложенной самоцветами сценой, где жрецы вкладывали в раскрытую пасть громадного ящера вырванную из тела жертвы печень. На следующей картине они кормили пленниками акул в море. На третьей мозаике один из жрецов сам скармливал себя исполинскому крокодилу, при этом его целуя.

И еще… И еще…

После сцены, где жрецы бичами загоняли юных девушек в загон с теми же Чернокрылами, Крис прекратил осмотр, порадовавшись лишний раз, что Куркову они оставили на корабле.

Тем более что нашлось нечто более интересное – плиты с выбитыми надписями. Лайер несколько приободрился – вязь напоминала письмена, еще использовавшиеся в Тартессе.

– Может, попробуешь разобрать, что тут написано? – осведомился он у его жителя.

– Э‑э, не знаю, доминус, – грустно хмыкнул тартессит. – Письмена ведь у нас хоть и старые, а языка атланского никто не знает. Ну, разве с десяток профессоров каких‑нибудь.

– Хоть прочти, как это звучит…

– Не стоит рисковать, Кариса‑сан, – усомнился Сай. – Нерьзя читать старые надписи всрух. Бывает опасно.

– И все‑таки, – заупрямился кинокефал.

Ибер кивнул и, придав лицу подобающее торжественное выражение, начал:

– Достаточно! – поежился детектив, которому вдруг стало зябко. – И что это значит?

Риций грустно пожал плечами.

Ладно. Не так уж и важно, если вдуматься, сколько быков и рабов пожертвовал местный великий царек бессмертным богам.

– Стоп, – вдруг сказал Кузема. – Я вот чего хочу сказать, друг. Что мы тута зрим, друг?

– Идолов всяких… – процедил Уриил. – Мерзость языческую. Шма Исраэль, Адонай Элохейну, Адонай эхад!

– Не, друг, – протестующе замахал лапищами гоблин. – Саттоква и Хас‑Турр – это ясен пень, друг. Боги!

«Ясен пень? – подивился Крис. – Боги? Ну‑ну».

– Че тама, друг, в центре зала?