Разве что слыхать шепоток в отдалении:

– Глаза уже выклевали?

– Да вроде… подойдем?

– Циклоп велел: только когда безглазая. Иначе, сам понимаешь…

Тут вдруг Валерьяныч как закричит на покойницу:

– Десятка Крестовая! Ты «видок» или слякоть?! Зачем «видоку» глаза земные? зачем?! отвечай?!

Аж приподняло Федора: вдруг возьмет покойница да ответит доктору? Вдруг шевельнет клочьями?! Ф-фу, пронесло – не ответила, не шевельнула. Разве что одна из коровок, которая покрупнее, мерцать принялась. Дрожит себе болотным огоньком: была спинка, стала спина. Человечья. Были усики, стали усищи. Концы кверху закручены. Были лапки, стали сапоги. Ваксой намазаны, до блеска вычищены.

Через тварь насекомую человек просвечивает: то объявится, то исчезнет.

Знакомый человек.

– Княгиня! – заорал парень, себя не помня. – Княгиня! глянь! Это ж унтер!

– Какой унтер?! – Валерьяныч мигом подлетел лесным филином. Тросточку вскинул, пуделем за шею Федькину зацепился: не отодрать. – Откуда знаешь?!

Глянул Федор искоса на крестную: кивает.

Отвечай, мол.

– В «Вавилоне» видел. Он с тем ротмистром приходил, что на глазах у всех рехнулся. Навроде денщика при нем. Акулька еще врала, будто ротмистр землемером в Грушевке переодевался…

– Землемером? Когда у Вадьки-контрабандиста крестника утопили?!

– Ну…

Повернулся Валерьяныч-доктор к старухе в кресле:

– Вот тебе, Деметра, и крыша. Съехала она, крыша твоя; ветром сдуло. Верь, не верь: «Варвары» наших крестников убирают. Оттого мы убийц и не видим, что магу в Законе облавного жандарма вовек не увидать-отследить. Наоборот от роду-веку заведено; не нам менять.

– Не может быть, – вместо Туза тихо отозвалась Княгиня.

"Быть не может!" – промолчал Друц, кусая губы.