Речь его переходит в невнятный лепет, уплывает прочь. Мир вокруг подергивается рябью, сквозь него начинает вновь проступать балаклавский двор, человек за столиком теперь виден смутно – словно я, рыба-акулька, на него из-под воды смотрю. Или будто он сам под водой, а я… нет, опять развиднелось, и голос вернулся.

Господин протягивает руку, успокаивающе похлопывает по плечу кого-то невидимого.

Федюньшу, наверное.

– …Голубчик, вы обязательно, обязательно передайте госпоже Альтшуллер о нашей случайной встрече. Я бы с удовольствием поболтал с ней обо всем этом… как частное лицо. Исключительно как частное…

Снова – рябь, туман, невнятица сонного лепета. Понимаю новым, не своим пониманием: теперь уже – насовсем. Выдохлась Туз.

И вдруг – последним, догорающим отзвуком:

– …Столько лет кричал державе в уши, вопил гласом вопиющего: не ветки, корень рубить надо! Глухая держава оказалась. Маразм у державы старческий. Вот я и подал в отставку…

Дернулось, зашлось сердце. Потемнело в глазах. "Вот так люди и умирают," – отчего-то подумалось. Спокойно, без страха. А когда глаза я открыла, гляжу – обмякла Туз в своем кресле. Голова в чепце на грудь свесилась.

Все.

Нет больше в Балаклаве Туза.

– Зря это ты, Деметра, – с сожалением протянул трупарь. – Ну да Бог тебе судья. Покойся с миром.

Взял тросточку; перекрестил старуху своим пуделем.

А потом к нам обернулся. Ко всем.

– Ну что, Княгинюшка? Я думаю, тебе следует объясниться. Не находишь?

– Когда это Дама Королю, да еще и другой масти, отчет давала? Или тебе Закон напомнить? Тузу бы ответила – так нет больше Туза. Собирай Тузовую сходку, Король, тогда говорить и будем.

Я слушаю – и дивлюсь: ей бы рассказать все, как есть, по правде – глядишь, и поймет трупарь, что мы тут ни пришей кобыле хвост! А она возьми да упрись… и голос-то, голос! Я такого голоса у Княгини и не слышала никогда!